Зимовка на первом этаже

На двенадцатой ступеньке Нонна Юрьевна по привычке остановилась перевести дух и посмотрела в узкое лестничное окно: с клёна у забора на садовую дорожку планировали последние сухие листья. Сверху, с площадки второго этажа, доносился размеренный стук молотка и негромкое ворчание Ростислава.

Поднявшись ещё на семь ступенек — когда-то муж рассчитывал угол наклона этого марша по справочнику, чтобы бегать вверх-вниз было легко даже с полным тазом белья, — она увидела картину, от которой сразу расхотелось ругаться из-за неприкрытой входной двери. Ростислав Павлович, стоя на невысокой деревянной скамеечке, прилаживал к потолочной балке прямо над верхней ступенькой длинный металлический кронштейн. На перилах висела снятая с окон старой гостевой комнаты тяжёлая портьера из плотного бордового бархата.

— Ты что, сцену открывать собрался? — спросила Нонна, расстёгивая пуговицы на тёплом вязаном жилете. — Осталось только программки напечатать и звонок в прихожей повесить.

Ростислав вынул изо рта зажатый между губами шуруп, посмотрел на жену поверх очков и с достоинством постучал костяшкой пальца по гипсокартонному проёму:

— Между прочим, элементарная термодинамика. Вчера посмотрел показания счётчика. За октябрь уже нагорело почти четыреста кубов, и это ещё настоящих заморозков не было. А почему? Потому что весь тёплый воздух из столовой и кухни по этой твоей парадной лестнице прямиком уходит под конёк. Греем четыре пустые спальни и коридор. Если отсечь второй этаж плотной тканью и прижать батареи наверху до минимума, потеря тепла снизится процентов на двадцать пять.

— И каждый раз, поднимаясь за чистыми наволочками, я буду нырять под эту занавеску, как в шатёр к фокуснику, — вздохнула Нонна, но спорить не стала. Подошла ближе, придержала ножку скамейки, пока муж докручивал отверткой последнее крепление, и оглядела длинный коридор.

Четыре филёнчатые двери — две справа, две слева — были плотно притворены. На крайней всё ещё держалась пересохшая бумажная наклейка от жвачки, которую младшая, Майя, прилепила в пятом классе, а за дальней правой, в бывшей комнате Марата, с весны стояли сложенные стопкой садовые шезлонги, которые так ни разу и не вынесли на лужайку.

Когда двадцать два года назад они достраивали этот второй этаж, Ростислав, всю жизнь преподававший черчение и детали машин в техникуме, вычертил планировку на ватмане с точностью до миллиметра. Тогда казалось, что места наверху едва хватит: сыновьям было по четырнадцать и одиннадцать, дочкам — двенадцать и семь, и в старом одноэтажном доме все буквально наступали друг другу на пятки. Нонна до сих пор помнила утреннюю очередь в единственную ванную и то счастливое облегчение, когда наверху наконец запустили второй санузел.

Теперь в верхнем санузле раз в две недели открывали краны на пару минут — чтобы в сифонах оставалась вода.

— Ну вот, — Ростислав спустился со скамейки, поправил съехавший набок воротник фланелевой рубашки и с видом главного инженера на испытаниях сдвинул портьеру. Бархатные складки с тихим шорохом сомкнулись, отрезав верхний холл от света, падавшего из окна на лестнице. — Зимовка на первом этаже официально открыта. До апреля сюда и ходить незачем.

— Ага, — сказала Нонна. — Только ты свою рулетку и очки для чтения на том самом подоконнике за шторой оставил.

Ростислав недовольно хмыкнул, нырнул за портьеру и вышел обратно уже со всем снаряжением. Вниз они спускались втроём: он, она и гулкое эхо пустого деревянного дома, которое с каждым годом, казалось, становилось всё отчётливее.

На кухне было светло и тепло. Солнце, редкое для конца октября, пробивалось сквозь поредевшие ветки старых яблонь и ложилось наискосок через огромный дубовый стол. За этим столом по праздникам свободно усаживались четырнадцать человек, не считая внуков, которым обычно ставили отдельный низкий столик у дивана. В обычные дни Нонна застилала льняной дорожкой только один его торец, ближний к плите и чайнику. На дальнем краю, как на необитаемом острове, громоздились три широких пластиковых лотка с поздней антоновкой — жёлтые, чуть маслянистые на вид яблоки с сухими бурыми пятнышками у плодоножек ждали, когда у хозяйки дойдут руки до пастилы или компота. Рядом лежала пара свежих журналов, которые Нонна по старой памяти продолжала брать в своей городской библиотеке, когда раз в неделю выбиралась в центр к врачу или на рынок.

В 10:30, когда чайник только зашумел на конфорке, на подоконнике зажужжал Ноннин телефон. Звонила Арина.

— Мамуль, привет! Вы как там, не замёрзли? — голос старшей дочери звучал бодро и немного запыханно; в трубке слышался гул машин и чей-то детский смех. — Мы с сыном с робототехники бежим, сейчас дочку с сольфеджио заберём — и за кроссовками. Слушай, я чего звоню: вы завтра в город не собираетесь? Я бы вам баночку форели передала, нам с работы привезли хорошую, малосольную.

— Нет, Ариша, завтра не поедем, — Нонна включила громкую связь и положила телефон рядом с сахарницей, чтобы освободить руки и нарезать хлеб. — Нам ещё воду из летних труб сливать, да и Ростислав вон с утра утеплением занимается. А вы сами не выберетесь? Я бы пирогов с яблоками затеяла, антоновка пропадает.

На том конце секунду помолчали, пережидая рев проехавшего грузовика.

— Мам, ну никак в эти выходные, честное слово, — виновато и быстро заговорила Арина. — У сына завтра в 11:00 отборочный тур по конструированию, потом у нас собрание родительского комитета, а вечером надо уроки на неделю вперёд разобрать. В следующие выходные Веня вроде собирался к вам заскочить, ему пора резину менять, его колёса ведь у папы в гараже лежат. Вот с ним бы и яблоки забрали. Вы, главное, сами там на стремянки не лазьте, ладно? Папа слышит?

— Папа уже слез, — отозвался Ростислав, присаживаясь к столу и придвигая к себе вазочку с творожным печеньем. — И передай Вене, что его зимняя резина лежит за Маратовой резиновой лодкой. Так что если он приедет на полчаса, как в прошлый раз, пусть рассчитывает сначала перетаскать полгаража.

— Передам! — рассмеялась Арина. — Ой, кстати, мам, пап... К вам там сегодня после обеда должна машина приехать из службы доставки. Вы только не пугайтесь и сами ничего не таскайте, пусть грузчик во двор занесёт, я в комментарии к заказу написала. Это от нас всех четверых вам к зиме подарок. Майя выбирала по отзывам, а Марат с Веней по характеристикам проверяли.

Ростислав настороженно отложил печенье:

— Какая ещё машина? Что вы опять придумали? Если очередной робот-пылесос, который застревает на каждом пороге и просит его спасти, то лучше сразу разворачивайте обратно.

— Лучше робота! Сами увидите. Всё, целую, наш автобус подошёл! Держи папку крепче!

Связь оборвалась короткими гудками. В кухне снова стало тихо, только в углу мерно пощёлкивало реле старый двухкамерный холодильник, да за стеной, в кладовой, глухо и басовито гудел морозильный ларь на триста литров.

Нонна посмотрела в сторону кладовой и покачала головой:

— Ростислав, давай мы сегодня этот сундук в кладовке наконец выключим, а? Я вчера заглядывала: на самом дне два пакета мороженой вишни, пучок укропа и кусок говяжьей грудинки с сентября. Переложим в обычный морозильник, а ларь разморозим и оставим открытым. Зачем он круглосуточно воздух морозит?

— А если Марат со своими на ноябрьские праздники приедет? — тут же нашёл довод Ростислав, хотя сам прекрасно знал, что старший сын сейчас все выходные проводит на стройке своего таунхауса и дальше строительного гипермаркета не выезжает. — Или Арина кур домашних привезёт, как в позапрошлом году? Пусть работает, он по классу энергопотребления экономичный, я проверял.

Он всегда так говорил. Выключить большой морозильник, закрыть ставни на веранде, перестать косить дальнюю половину сада за баней, где когда-то стояли футбольные ворота мальчишек, — всё это для Ростислава звучало как сдача позиций. Словно стоило признать, что триста литров запасов им двоим больше не съесть, как дом тут же обидится и начнёт ветшать.

Нонна промолчала. Допив чай, она убрала чашки в раковину, надела поверх жилета стёганую куртку, сунула ноги в резиновые сапоги с тёплыми вкладышами и вышла на крыльцо.

Участок в двадцать две сотки осенью просматривался насквозь, от кованых ворот до дальнего штакетника у оврага. Летом яблони, разросшиеся кусты калины и высокая малина вдоль соседского забора делили двор на уютные зелёные комнаты, скрывая масштабы территории. Сейчас же, когда листва облетела и легла на пожухлую траву плотным бурым ковром, земля казалась огромной, голой и требовательной. Куда ни посмотри — везде взгляд упирался в незаконченное дело. У теплицы лежали не убранные с сентября дуги для парника; в водосточном желобе над баней торчал целый веник из берёзовых веток; тридцать пять метров плитняковой дорожки от крыльца до калитки нужно было подмести до дождей, иначе мокрый лист прилипнет к камню так, что весной не отскребёшь.

Следом на крыльцо вышел Ростислав в старой брезентовой куртке и вязаной шапке, с газовым ключом в руке.

— Пойду к кессону, — объявил он. — Сброшу давление в летней ветке и продую кран у теплицы. А ты шланг отсоедини от бочки, мы его сейчас в сарай уберём.

Сказать «уберём шланг» было просто. На деле чёрный армированный садовый шланг длиной в двадцать пять метров за утренние часы успел задубеть на холодной земле и гнуться категорически отказывался. Нонна открутила пластиковую муфту у бочки, из которой на сапоги тут же плеснула ледяная ржавая вода, и попыталась свернуть шланг кольцами. Когда она дошла до середины садовой дорожки, у неё в руках оказалось не аккуратное кольцо, а упрямая растопыренная восьмёрка, которая цеплялась за кусты смородины, сбивала сухие шапки с флоксов и норовила вывернуться обратно.

Из приямка у скважины показалась шапка Ростислава. Он тяжело опёрся обеими руками о бетонный край кольца и, кряхтя, выбрался наружу. Лицо у него после пяти минут работы в наклон в тесном колодце стало красным, на лбу выступила испарина. Он постоял немного, держась ладонью за поясницу, потом посмотрел на Нонну, которая стояла посреди двора в обнимку с непокорной пластиковой змеёй.

— Ты его не против часовой стрелки крути, а по витку, как лежал! — крикнул он и зашагал на выручку, слегка прихрамывая на правую ногу, затёкшую на железной скобе приямка. — В нём ещё вода осталась, сейчас поднимем от забора и прогоним самотёком.

Вдвоём они приподняли тяжёлый шланг над головой и пошли вдоль кустов к оврагу, перебирая руками холодный мокрый пластик, как рыбаки, вытягивающие пустой невод. Шланг упирался, бил хвостом по голенищам сапог и с противным бульканьем выплёвывал остатки воды прямо под ноги. К тому моменту, когда они дотащили эту нескладную конструкцию до дровяного сарая и кое-как затолкали её за мешки с древесной золой, оба дышали так, будто бежали наперегонки до автобусной остановки.

Нонна опустилась на широкую деревянную ступеньку перед баней и стянула с рук промокшие нитяные перчатки. Пальцы покраснели и плохо слушались. Ростислав присел рядом, положив газовый ключ на колени. Какое-то время они сидели молча, глядя на свой просторный двор, на двенадцать старых яблонь, с которых в этом году собрали только нижние ветки, потому что лезть с плодосъёмником на четырёхметровую высоту Нонна мужу строго-настрого запретила, и на длинную крышу дома, где на самом коньке сидела и деловито чистила перья крупная ворона.

— А ведь раньше Марат этот шланг один за две минуты сматывал, — негромко сказал Ростислав, разглядывая сбитый носок своего ботинка. — На локоть наматывал, как канат, и на гвоздь вешал.

— Раньше Марату было 25, а тебе 54, — спокойно ответила Нонна. — И шлангу этому тогда было два года, а не тринадцать. Пластик тоже стареет, Ростислав. Твердеет и гнуться не хочет. Прямо как некоторые преподаватели черчения.

Ростислав хотел что-то возразить, но в этот момент за воротами на улице послышался рокот дизельного мотора, скрипнули тормоза, и прямо напротив их калитки остановился высокий белый фургон с эмблемой транспортной компании на борту.

Из кабины выпрыгнул рослый парень в жилете со светоотражающими полосами, сверился с экраном терминала и бодро крикнул через решётку ворот:

— Хозяева! Сосновская, восемнадцать? Принимайте груз!

Ростислав и Нонна переглянулись, поднялись со ступеньки и пошли по своей бесконечной тридцатипятиметровой дорожке к выходу. Когда Ростислав отодвинул засов, водитель уже открыл задние створки фургона и с помощью гидравлической тележки подкатывал к краю кузова внушительных размеров коробку из толстого бурого картона, перетянутую четырьмя пластиковыми лентами. Поверх картона чернели крупные буквы: «Снегоуборщик бензиновый самоходный» — и чуть ниже, в рамке, стояла цифра: «Вес брутто: 78 кг».

Водитель опустил поддон на землю с помощью гидроборта и подкатил тележку к калитке.

— Ого, — только и сказала Нонна.

— Заказчик просил завезти во двор под навес, — деловито сообщил парень, оценивающе глядя на узкую калитку с высоким металлическим порогом, приваренным снизу для жёсткости рамы. — Только рохля у меня через этот порожек не перешагнёт, колёса маленькие. Если ворота распашные откроете, я прямо по плитке до гаража докачу.

— Ворота... — Ростислав потёр подбородок и посмотрел на тяжёлые кованые створки. Нижний штырь левой створки ещё с прошлой осени заклинило в проржавевшей трубке, вбитой в грунт, а перед самими воротами со стороны улицы за лето выросла целая куча мелкого щебня, оставшегося после ремонта поселковой дороги. — Ворота мы сейчас не откроем, там прикипело. Давай, брат, на тачке садовой перевезём?

— Дед, сначала вашу тачку посмотреть надо: коробка широкая, не на всякую встанет, — осторожно заметил курьер, но, увидев, как вытянулось лицо у Ростислава при слове «дед», смягчился. — Ладно, не переживайте. Сейчас кантованием через порог перевалим, я парень привычный. Вы только калитку подержите, чтобы по спине не хлопнула.

Следующие десять минут Нонна держала железную калитку, а молодой грузчик, багровея от натуги, переваливал с ребра на ребро огромный картонный куб через высокий порог, а потом по метру двигал его по неровному плитняку. Дотащить коробку удалось только до бетонированной площадки перед крыльцом — дальше начинались три ступеньки к гаражу.

Расписавшись в электронной накладной, Ростислав сунул парню пятисотрублёвую купюру за труды, дождался, пока фургон сдаст задом по узкому переулку, и повернулся к коробке.

Картонный гигант стоял посреди двора, загораживая половину прохода к дому. Сбоку на нём был нарисован улыбающийся мужчина в защитных очках, который одной рукой легко направлял зубастый агрегат сквозь пушистый сугроб.

Ростислав достал из кармана куртки складной ножик, поддел край картона и вытащил полиэтиленовый пакет с инструкцией по сборке и набором гаечных ключей. На первой же странице мелким шрифтом перечислялось: установить желоб выброса снега, отрегулировать тросики привода шнека и хода, залить моторное масло для четырёхтактных двигателей, проверить давление в шинах.

— Вот ведь молодцы ребята, — произнёс Ростислав с какой-то растерянной гордостью, перелистывая страницы со схемами. — Четыре скорости вперёд, две назад, фара галогенная... Это же теперь всю дорожку до улицы за десять минут пройти можно. Только масло надо купить и канистру под девяносто второй бензин в сарае найти. И место ему в гараже расчистить.

Нонна подошла к коробке, положила ладонь на холодный жёсткий картон и посмотрела сначала на гараж, забитый до потолка чужими колёсами, лодками и старыми детскими кроватками, потом на затянутый бордовой портьерой второй этаж за окном и, наконец, на мужа, который уже прикидывал в уме, с какой стороны подступиться к восьмидесятикилограммовому подарку, чтобы сдвинуть его с места.

— Знаешь, Ростислав, — тихо, но очень внятно сказала она, — если для того, чтобы просто выйти зимой за хлебом, нам с тобой нужен самоходный трактор с фарой и канистрой бензина, значит, что-то мы в этой жизни неправильно сосчитали.

Ростислав Павлович с минуту молча смотрел на чертёж в инструкции, словно пытался найти там формулу, опровергающую слова жены. Потом аккуратно сложил листок по сгибам, спрятал в нагрудный карман фланелевой рубашки и проговорил совсем не тем победным тоном, каким недавно объявлял об открытии зимовки:

— Во-первых, не трактор, а малогабаритная шнековая машина. А во-вторых, дети ведь не со зла. Они как рассуждают: у отца спина, у матери давление, дорожка длинная — надо механизировать процесс. Не выставлять же теперь подарок обратно за калитку.

— А я и не говорю выставлять, — Нонна потёрла замёрзшие ладони друг о друга и покосилась на коробку. — Я только спрашиваю, как мы эту механизацию к гаражу спустим. В ней без малого восемьдесят килограммов. Если ты сейчас возьмёшься за нижний край, мы с тобой завтра не за хлебом пойдём, а в поликлинику на уколы.

— За кого ты меня принимаешь? — обиделся Ростислав. — Я детали машин и подъёмно-транспортные механизмы тридцать пять лет преподавал. Никто её на руках носить не собирается. Она же на колёсах.

Участок их шёл с небольшим уклоном к улице: дом стоял повыше, на ровной бетонированной площадке, а кирпичный гараж выходил широкими распашными воротами прямо к въезду с переулка. Когда машина выезжала со двора на улицу, никаких преград на пути не было, но от площадки перед крыльцом к гаражным дверям спускались три широкие ступеньки. Поскольку уличные ворота ещё с прошлой осени намертво заклинило, а снаружи перед ними высилась куча дорожного щебня, завезти технику можно было только со двора.

Ростислав снова раскрыл свой складной нож, присел на корточки и с сухим треском прорезал толстый бурый картон сверху донизу по всем четырём углам. Стенки коробки распались на бетон четвёркой плоских лепестков, открыв стоящий на деревянном поддоне агрегат с ярко-рыжим металлическим ковшом, чёрными рукоятками и толстыми рифлёными шинами.

Даже Нонна, относившаяся к любой моторной технике с осторожным недоверием, вынуждена была признать, что выглядел подарок основательно. Новенький металл блестел на холодном октябрьском солнце, сквозь решётку фары просвечивала аккуратная спираль лампочки, а на широких покрышках ещё топорщились резиновые усики заводского литья. Только посреди их тихого двора, рядом с облетевшими кустами смородины и старой деревянной бочкой для дождевой воды, этот зубастый красавец смотрелся так, будто на тихую дачную платформу по ошибке подали магистральный тепловоз.

В кармане брезентовой куртки Ростислава запел телефон. Звонил младший сын.

— Алло, Веня, — Ростислав включил громкую связь, потому что пальцы после холодного картона плохо слушались. — Доставили, распаковал вот. Спасибо вам, конечно, агрегат серьёзный...

— Пап, ну как, зверь? — радостно перебил Вениамин сквозь привычный гул городской улицы. — Мне сейчас уведомление от транспортной пришло, что груз вручён. Мы с Маратом три вечера спорили, какой брать: с пластиковым жёлобом или со стальным. Взяли со стальным, чтобы мокрый снег со льдом не клинило. Грузчик вам его к гаражу докатил?

Нонна шагнула ближе к мужу и громко, чтобы сын хорошо расслышал, сказала в микрофон:

— Грузчик твой, Венечка, еле через порог калитки его перевалил. Стоит ваш зверь прямо перед крыльцом на деревянном поддоне, потому что дальше ступеньки, а выездные ворота на улицу не открываются. И весит он больше, чем я вместе с зимним пальто и сапогами.

На том конце трубки на секунду повисла озадаченная тишина.

— Понял, — уже без прежней беспечности сказал Вениамин. — Так, пап, слушай меня внимательно: ничего сам с поддона не стаскивай и по ступенькам не кати. Я сегодня в медтехнике последний аппарат по акту сдал, уже свободен. Сейчас заскочу за Майей к метро, она как раз со смены из аптеки вышла, и через час будем у вас. Сами соберём, масло зальём и своим ходом в гараж загоним. Заодно колёса свои поменяю, а то со вторника ночные заморозки передают.

— Да ладно вам через весь город по пробкам тянуться, — для порядка возразил Ростислав, хотя по тому, как сразу разгладились морщины у него вокруг глаз, Нонна поняла: приезда детей он ждал с самого утра. — Мы бы с матерью потихоньку по доскам спустили...

— Никаких «потихоньку по доскам» без меня! — отрезал сын. — Ждите, скоро будем. Чайник ставьте.

Нонна вернулась в дом, убрала с края дубового стола стопку библиотечных журналов и достала из буфета большое блюдо. Пока закипал чайник и прогревалась духовка, куда она поставила широкую форму с нарезанными антоновскими яблоками, присыпанными брусникой и овсяными хлопьями, Ростислав трижды выходил во двор. Сначала принёс из сарая метлу и подмёл площадку, потом зачем-то протёр сухой тряпкой стекло на фаре снегоуборщика, а под конец всё-таки вытащил из-под навеса две толстые пятидесятимиллиметровые доски и аккуратно уложил их поверх трёх ступенек, ведущих к площадке перед гаражом, соорудив пологий деревянный настил.

Через час за калиткой хлопнули дверцы машины. Во двор первой вбежала Майя в коротком горчичном пуховике и вязаном берете, размахивая перевязанной шпагатом коробкой из пекарни, а следом вошёл Вениамин с канистрой моторного масла и небольшой пластиковой ёмкостью бензина.

И сразу двор, который ещё недавно казался огромным и пустым, наполнился голосами, перестуком каблуков по плитняку и молодым смехом. Майя поцеловала мать на крыльце, вручила коробку с творожными кольцами и тут же принялась фотографировать отца рядом с ярко-рыжим снегоуборщиком для общего семейного чата.

— Ты посмотри, какой редуктор, — говорил Ростислав совсем другим, ожившим голосом, присаживаясь вместе с сыном у пакета с крепежом. — Корпус литой, срезные болты с запасом положили... Веня, подай-ка ключ на тринадцать, мы сейчас жёлоб на место поставим и тросик хода отрегулируем по схеме.

Нонна стояла на верхней ступеньке крыльца, кутаясь в куртку, и смотрела, как ловко спорится дело у двоих мужчин. То, на что у самого Ростислава ушёл бы весь остаток дня с неизбежной ломотой в пояснице, вдвоём с сыном сладилось за двадцать минут. Вениамин подложил доски к краю поддона и, придерживая машину за рукоятки, осторожно скатил её на бетон. Затем доски снова уложили поверх ступенек, а Вениамин залил масло и плеснул в бак бензина. Со второго рывка шнура двигатель ровно зарокотал, выпустил в холодный воздух белесое облачко пара, и тяжёлый агрегат, послушно урча на самой малой передаче, сам плавно съехал по уложенным доскам к дверям гаража.

Тут-то всё и остановилось.

— Ого, — сказал Вениамин, глуша мотор и заглядывая через порог в полутёмное кирпичное помещение, когда Ростислав откинул щеколду и распахнул створки. — Пап, а куда мы его ставить-то будем? Тут же яблоку негде упасть.

Свою старую «Ниву» Ростислав продал три года назад, когда ему исполнилось 62 и окулист в поликлинике обнаружил начальную катаракту на правом глазу: днём он видел вполне сносно, но выезжать в сумерках на мокрую трассу под слепящие встречные фары стало рискованно. Освободившийся гараж на тридцать квадратных метров пустовал недолго. Очень скоро выяснилось, что у всех четверых взрослых детей в городских квартирах катастрофически не хватает кладовок.

Сейчас прямо у входа высилась стопка из четырёх зимних колёс Вениамина в полиэтиленовых пакетах. За ними громоздился свёрнутый в необъятный тюк лодочный ПВХ-баллон Марата, пять нераспечатанных пачек напольной плитки, оставшихся после ремонта Арининой кухни ещё в позапрошлом году, старое автомобильное кресло внучки, двухколёсный детский велосипед со спущенной шиной, сноуборд мужа Майи и полдюжины картонных коробок с надписями толстым маркером: «Майя, институт, конспекты», «Банки под закрутку», «Марат — инструмент, не трогать».

— Да сейчас потесним немного, — неуверенно пробормотал Ростислав, протискиваясь боком между стеллажом и пачками плитки. — Лодку можно на старую детскую кроватку закинуть, а велосипед к балке на крюк подвесить...

— Ничего к балке вешать не надо, — твёрдо сказала Нонна, подходя к дверям гаража. — Удивительное дело, ребята: своей машины у нас с отцом уже три года нет, а гараж забит под самую крышу. Мы с Ростиславом тут вроде заведующих складом временного хранения состоим.

— Мамуль, ну а куда нам это девать? — виновато улыбнулась Майя, заглядывая через плечо брата. — У нас с мужем в съёмной однокомнатной даже балкона нет, только окно до пола с узкой решёткой. Мы когда квартиру выбирали, специально решили: зачем переплачивать за лоджию, если в Сосновке гараж свободный?

— Вот и чудесно, — кивнула Нонна. — Раз лоджии нет, две коробки со своими студенческими тетрадями забираешь сегодня в макулатуру: тебе 29 лет, вряд ли ты конспекты по латыни и ботанике перечитывать станешь. А ты, Веня, когда колёса поменяешь, погрузишь сверху велосипед внучки и отвезёшь Арине. Она его с августа в интернете продать собирается, да всё доехать не может.

Вениамин почесал затылок, посмотрел на мать, потом на отца, который молча вытирал ветошью руки, и без споров согласился:

— Справедливо. Давай, пап, сначала машину переобуем, а потом проход к верстаку освободим.

Пока мужчины возились с домкратом и баллонным ключом, закатывали снегоуборщик на расчищенное место у стены и укладывали в багажник летние шины вместе с детским велосипедом, октябрьский день совсем угас. За большим кухонным столом под тёплым светом низкого тканевого абажура расселись уже в густых сумерках. На середине стола стояло блюдо с печёными яблоками, вазочка с брусничным вареньем и тарелка с творожными кольцами.

Ростислав, разрумянившийся после двора и явно довольный тем, что за столом снова шумно и людно, разлил всем крепкий чай:

— Ну что, к снегопадам мы теперь во всеоружии. Теперь главный вопрос: на следующей неделе ноябрьские праздники, три выходных подряд. Вы как, все вместе в пятницу вечером приедете или в субботу с утра? Я тогда в четверг портьеру на лестнице отодвину, контур второго этажа открою, чтобы к вашему приезду спальни прогрелись. И мясо в ларе в кладовке как раз лежит, грудинка отличная.

Нонна, накладывавшая Майе печёное яблоко, задержала ложку в воздухе. Вениамин с сестрой быстро переглянулись через стол.

— Пап... — осторожно начала Майя, помешивая ложечкой в чашке. — Мы вообще-то на ноябрьские во Псков собрались. Ещё в сентябре билеты на поезд взяли, компанией на три дня.

— Ага, а мы с женой в Рязань к её родителям едем, — добавил Вениамин, не поднимая глаз от блюдца. — У тестя юбилей, шестьдесят лет, они зал в кафе заказали, там вся родня собирается, нельзя не поехать.

— А Марат с Ариной? — спросил Ростислав уже тише.

— Так Марат все выходные в своём таунхаусе пропадает, им до зимы надо чистовую отделку на первом этаже закончить, — объяснил Вениамин. — А Арина с сыном и его классом в Тулу на автобусную экскурсию едет от родительского комитета. Так что на ноябрьские, пап, никак не выйдет. До декабря у всех расписание расписано. Зато на Новый год точно приедем! Всем составом, с тридцать первого по второе число.

— С тридцать первого по второе, — негромко повторил Ростислав. — Понятно. Ну что ж, дело молодое. Рязань так Рязань.

Он потянулся за творожным кольцом, но так и положил его на край тарелки ненадкушенным. Нонна видела, как разом поскучнело его лицо: все утренние доводы про трёхсотлитровый морозильный ларь, который нельзя выключать ради внезапного приезда большой семьи, рассыпались сами собой.

Майя, желая переменить тему и разрядить неловкую паузу, взяла с подоконника свежий журнал и вдруг вспомнила:

— Слушай, мам, а я ведь твою подругу из библиотеки в четверг у нас в аптеке встретила! Она про тебя спрашивала. Говорит, они с вашими из библиографического отдела в среду ходили на вечер в музей истории города, там новую выставку фарфора открывали и лекцию читали. Она тебе билет брала по старой памяти, ждала до последнего, а ты не приехала. Ты чего не выбралась? Ты же эти их музейные среды никогда не пропускала.

— Летом и в сентябре не пропускала, — Нонна аккуратно расправила складку на льняной дорожке. — А вчера позвонила подруге и сказала, чтобы на ноябрь и декабрь билеты на меня не брала. И на концерты в малый зал тоже.

Ростислав удивлённо повернул голову к жене:

— Подожди, а мне ты почему ничего не сказала? Съездила бы в среду, развеялась.

— Куда съездила бы, Ростислав? — без всякого упрёка, очень буднично спросила Нонна. — Посуди сам: лекции и встречи в музее начинаются в 17:00, заканчиваются в 18:30. Пока дойдёшь до автостанции — последний прямой автобус в нашу сторону отправляется в 19:20. На трассе у поворота на Сосновку он меня высадит в 20:10. В ноябре и декабре это глухая темень. Идти от шоссе до нашего дома восемьсот метров по узкой обочине без единого фонаря, мимо лесополосы, по ледяной колее. А если снег с ветром? Наездилась я, видно, до апреля.

Вениамин прокашлялся и виновато предложил:

— Мам, ну хочешь, я тебя по средам из центра забирать буду? Если работа вовремя закончится...

— Веня, ты сам на другом конце города в 19:00 только освобождаешься, — мягко остановила его Нонна. — Тебе до музея по вечерним пробкам час ехать, потом меня за город везти, потом обратно домой возвращаться к 22:00. Не хватало ещё из-за моей выставки фарфора тебя посреди рабочей недели гонять. Перезимуем как-нибудь, книг у меня дома много. Пейте чай, а то остынет.

Дети уехали уже вечером, увезя в багажнике детский велосипед, две коробки старых конспектов и два лотка антоновки. Третий лоток остался на краю длинного стола.

Весь остаток вечера Ростислав был необычно молчалив. Он не стал включать телевизор в гостиной и не пошёл в гараж смотреть на новый снегоуборщик, а только сходил в кладовую, переложил кусок говяжьей грудинки и два пакета мороженой вишни в верхнюю камеру обычного кухонного холодильника и выдернул из розетки шнур большого морозильного ларя. Когда в доме стих его низкий постоянный гул, оказалось, что тишина вокруг стоит совсем глухая.

Утром в воскресенье Нонна проснулась и не услышала на кухне привычного позвякивания ложек. Она накинула тёплый халат, вышла в прихожую и удивлённо остановилась у лестницы: тяжёлая бархатная портьера наверху была отодвинута в сторону, и на ступеньки падал ровный дневной свет.

Поднявшись на двенадцатую ступеньку, а затем ещё на семь, Нонна увидела, что все четыре двери бывших детских спален распахнуты настежь. Ростислав сидел в комнате Марата на разложенном деревянном шезлонге, в своей фланелевой рубашке и очках, и держал на коленях общую тетрадь в клетку. Перед ним были голые стены, выцветший светлый прямоугольник на обоях там, где когда-то стоял стеллаж с учебниками, и пустой подоконник.

— Ты чего здесь сидишь, Ростислав? — тихо спросила Нонна, останавливаясь на пороге. — Тут же батареи прижаты, всего четырнадцать градусов. Простынешь.

— Не простыну, — отозвался он, не оборачиваясь, и постучал карандашом по колену. — Я, Нонна, тут вот о чём думаю. Мне 65 лет, тебе 63. Марат с Ариной и внуками приедут на Новый год на две ночи. Потом выберутся на майские на один день шашлыки у бани пожарить. Получается, из трёхсот шестидесяти пяти дней в году этот этаж нужен ровно три дня. А остальные триста шестьдесят два дня мы с тобой ходим вокруг него как сторожа в закрытом на зиму доме отдыха.

Нонна подошла ближе и присела рядом на край второго разложенного шезлонга. Деревянные планки сухо скрипнули.

— Я ведь это давно понимаю, — сказала она просто. — Только заводить разговор боялась. Ты же тут каждую балку своими руками вымерял.

Ростислав снял очки, потёр переносицу и посмотрел на жену прямо, без своей обычной ироничной брони:

— Боялся я, Нонна. Честно тебе скажу: не за балки держался, а за то, что я тут при деле. Пока у меня котельная, кессон, верстак в гараже и этот участок — я вроде как хозяин большого дома, всё на мне держится. А как представлю, что мы всё это продадим и переедем в городскую многоэтажку на седьмой этаж, где из всех забот — раз в день за кефиром спуститься на лифте да на скамейке у подъезда посидеть... Мне кажется, я там в четырёх стенах за одну зиму со скуки ссохнусь. И дети вроде как без отцовского дома останутся.

— А кто тебя гонит на седьмой этаж к лифту? — удивилась Нонна. — Разве у нас выбор только между двадцатью двумя сотками с пустым вторым этажом и бетонной квартирой под облаками?

Ростислав задумался, потом перевернул страницу своей тетради, где уже были выписаны столбиком какие-то цифры.

— Пошли вниз, — решительно сказал он, поднимаясь с шезлонга. — На кухне теплее. Давай прикинем по уму, как в курсовом проекте: с исходными данными и реальными ограничениями.

Через десять минут на кухонном столе рядом с заварочным чайником лежали тетрадь в клетку, калькулятор, ноутбук и пачка квитанций за прошлый год.

Сначала они посчитали содержание дома. Когда Ростислав сложил зимний газ, электричество, налог на двадцать две сотки земли и сто восемьдесят квадратных метров постройки, ежегодную откачку септика, взносы за чистку поселковой дороги и весенний ремонт насоса в скважине, на экране калькулятора высветилась сумма, от которой он сам озадаченно покачал головой: почти три его месячные пенсии уходили за год только на то, чтобы большой дом не ветшал и отапливался.

Потом на чистом листе Ростислав провёл карандашом вертикальную черту и написал два заголовка: «Нонна» и «Ростислав».

— Диктуй свои технические условия, — велел он.

— Пожалуйста, — Нонна загнула палец. — Первое: один этаж, никаких лестниц и бархатных занавесок. Площадь — метров семьдесят пять или восемьдесят: спальня, просторная кухня-гостиная, чтобы на Новый год наш большой стол встал, и маленькая комната с диваном — тебе под чертежи или внукам переночевать. Второе: городской асфальт, уличные фонари за калиткой и остановка городского транспорта в двухстах-трёхстах метрах, чтобы я могла в среду вечером спокойно с выставки или от подруг вернуться, а не по обочине с фонариком пробираться. Третье: земли не больше четырёх-пяти соток — мне под флоксы, две яблони и маленькую тепличку на шесть кустов помидоров хватит за глаза.

— Записал, — кивнул Ростислав и перевёл карандаш на свою колонку. — Теперь моё: тёплая мастерская под одной крышей с домом или вплотную к нему, квадратов на шестнадцать, чтобы верстак, стеллажи и мой токарный станок встали. Площадка во дворе с человеческим выездом. И никаких соседей сверху и снизу за тонкой стенкой.

Нонна посмотрела на исписанный листок:

— На бумаге красиво. Только где такое водится и сколько оно стоит?

— В Старом Заречье, например, — ответил Ростислав и подвинул к себе ноутбук. — Помнишь, мы прошлой осенью к моему однокурснику Бородину за грушами ездили? Это же черта города, сразу за парком, конечная шестого трамвая. Там несколько лет назад на месте старого садоводства застроили три улицы одноэтажными кирпичными домами на небольших участках. Давай хоть посмотрим по объявлениям, что там сейчас продают и почём дома в нашей Сосновке выставляют.

Следующие полтора часа они провели у экрана, рассматривая фотографии, планы этажей и ценники. Картина выходила непростая, но обнадёживающая. Земли в их старой Сосновке давно свободной не было, поэтому большие участки с капитальными домами выставлялись в объявлениях дороже, чем компактные одноэтажные дома на четырёх сотках в Заречье.

— Ты только раньше времени не радуйся, — рассудительно заметила Нонна, глядя на экран. — Написать в объявлении можно любую цифру. Вон у Скворцовых через три дома от нас коттедж с прошлой весны с плакатом «Продаётся» висит. Приезжают, смотрят и уезжают: кому сейчас охота сто восемьдесят метров топить? Пока своего покупателя найдёшь, да ещё скинуть при торге придётся...

— Это верно, — согласился Ростислав, поправляя очки. — Да и в Заречье этом смотреть надо в оба глаза. На картинке кирпич гладкий и крыша ровная, а кто его знает, какой они там фундамент залили, сколько утеплителя на чердак положили и не стоит ли весной вода в подполье. Если менять шило на мыло, да ещё в чужие недоделки вкладываться, так лучше и не затеваться.

Он помолчал, перелистал страницу с тремя самыми подходящими по планировке домами на Ореховой и Садовой улицах в Заречье и включил старый лазерный принтер на подоконнике. Принтер зашуршал, выдав три листа с фотографиями невысоких кирпичных домов с аккуратными крылечками и мощёными двориками.

— Сделаем так, — сказал Ростислав. — Я сегодня вечером позвоню Бородину. Он на этой Садовой уже четвёртый год зимует, всех соседей и застройщиков знает наперечёт — сразу скажет, какие дома для людей строили, а какие на скорую руку лепили. А завтра с утра поедем в город, сядем на шестой трамвай и сами ногами пройдём по этим переулкам. Посчитаем шаги от остановки, посмотрим на фонари, а один-два дома попросимся внутри глянуть. Приценимся без спешки, тогда и поймём, стоит ли вообще огород городить.

Нонна взяла верхнюю распечатку, посмотрела на невысокое крыльцо в две ступеньки и крытый переход из прихожей в гараж, и впервые за всю неделю улыбнулась спокойно и легко:

— А ведь от Садовой до трамвайного кольца там всего двести пятьдесят метров по тротуару, Ростислав. Там даже наш новый снегоуборщик негде разгонять будет.

— Как это негде? — возмутился Ростислав. — А площадку перед гаражом после метели пройти? А выезд до асфальта прочистить? Нет уж, такую машину мы никому не оставим, она в любой прицеп войдёт.

После обеда, когда Нонна убрала со стола посуду, а Ростислав сидел у окна с линейкой и карандашом, прикидывая на обороте распечатки, поместится ли в восемнадцатиметровом гараже в Заречье его верстак вместе со снегоуборщиком, у калитки коротко посигналил автомобиль.

Через минуту в кухню быстрым шагом вошёл старший сын Марат в тёплой рабочей жилетке поверх свитера.

— Мам, пап, привет! Я буквально на десять минут, — заговорил он с порога, на ходу поцеловал её и крепко пожал руку отцу. — Веня вчера в чате написал, что вы в гараже большую ревизию затеяли. Я как раз мимо ехал, дай, думаю, заскочу и заберу свою коробку с инструментом и зимние сапоги, чтобы вам проход не загораживать. О, творожные кольца остались!

Марат взял с тарелки половинку кольца, шагнул к столу, чтобы налить себе воды из графина, и взгляд его упал на разложенные перед отцом распечатки с фотографиями чужих одноэтажных домов, схемой улиц Старого Заречья и раскрытой тетрадью, где крупным почерком Ростислава были выписаны годовые расходы по Сосновке.

Он прожевал, медленно поставил стакан на стол и прищурился:

— Пап, а это что за расчёты? Кому вы дом в Заречье на четырёх сотках присматриваете? Майе с мужем, что ли?

Ростислав Павлович не спеша снял очки, положил их поверх тетради и спокойно посмотрел на сына снизу вверх:

— Почему Майе? Себе, Марат. Нам с матерью прикидываем.

Марат замер у стола, перевёл взгляд на мать, потом снова на отца, словно ожидая, что родители сейчас рассмеются над собственной шуткой.

— В смысле — вам с матерью? — переспросил он, и голос его сразу изменился. — А этот дом куда? А двадцать две сотки? Вы что, наш дом в Сосновке продавать надумали?!

— Пока только смотрим варианты, Марат, — ровно ответила Нонна, вытирая руки полотенцем и присаживаясь к столу. — Дом мы завтра на продажу не выставляем, но думать об этом пора. Для двоих он нам стал слишком велик, а жить всю зиму за занавеской на первом этаже и отапливать пустые спальни нам уже и тяжело, и накладно.

Марат отодвинул стул и сел напротив отца, совершенно забыв про коробку с инструментом, за которой торопился. Лицо у него стало растерянным и даже немного обиженным — точь-в-точь как в школьные годы, когда родители без него решали что-то важное.

— Подождите... Да как же это — продавать чужим людям? — выговорил он, обводя взглядом дубовый стол, буфет и широкое окно, за которым темнели старые яблони. — Вы же его сами строили! Тут же каждая доска ваша, мы тут все выросли! Пап, мам, если вам по деньгам за газ и налоги тяжело стало или со двором управляться трудно — так почему вы молчите? Мы же четверо взрослых людей, все работаем. Давайте мы просто скидываться будем каждый месяц по пять-шесть тысяч, закроем вам всю коммуналку полностью! А на участок весной наймём толкового работника из посёлка — пусть траву косит, листья сгребает, а зимой снег чистит. Зачем сразу родное гнездо рушить и на четыре сотки к трамвайным путям перебираться?

Ростислав посмотрел на сына с тёплой, но грустной усмешкой и накрыл ладонью исписанную страницу тетради:

— Спасибо тебе, Марат. Я не сомневался, что вы поможете. Только давай по-честному: у тебя самого сейчас стройка и кредит, у Вени ипотека, Майя с мужем квартиру без балкона снимают, у Арины двое школьников. И мы с матерью, имея собственное жильё и две пенсии, сядем вам на шею ежемесячным налогом только ради того, чтобы четыре спальни наверху стояли закрытыми триста шестьдесят дней в году? Да и не смогу я, сын, сидеть у окошка, сложа руки, и смотреть, как нанятый работник по моему двору ходит и мои краны крутит. Мне свой дом нужен — такой, чтобы я его своими руками без надрыва держал.

— И дело ведь не только в траве и квитанциях, Марат, — мягко добавила Нонна. — Нанятый работник не приблизит наш посёлок к городу. Он не проведёт уличные фонари по обочине до трассы и не пустит сюда вечерний автобус. Вам сюда хорошо приезжать два раза в год на праздники, потому что вы за рулём и потому что для вас это дача и детство. А нам здесь жить каждый день. И завтра мы с отцом просто поедем в Заречье посмотреть на те дома своими глазами. Может, нам там и самим не понравится.

Марат молча слушал мать, потирая ладонью лоб. Видно было, что головой он понимает каждое слово, но согласиться с тем, что калитка в Сосновке однажды закроется за чужими хозяевами, никак не может.

— Арина с Веней и Майей знают? — глухо спросил он, поднимаясь из-за стола.

— Нет ещё, — сказал Ростислав. — Вчера при них не стали начинать, мы и сами только сегодня утром за расчёты сели.

— Оно и видно, что за один день всё за всех порешали, — вздохнул Марат, направляясь в прихожую и даже не взглянув в сторону гаража. — Неправильно это, пап. Такие вещи в семье с кондачка не делаются. Вы хоть никому не звоните по объявлениям, пока мы все вместе не поговорим.

Входная дверь за ним плотно притворилась, а через минуту за воротами взревел мотор его машины, уезжающей обратно к шоссе.

Нонна подошла к окну, посмотрела на опустевшую садовую дорожку и негромко сказала:

— За коробкой с инструментом он так и не зашёл. Сейчас Арине позвонит.

Ростислав не успел ответить: не прошло и двадцати минут, как на кухонном подоконнике один за другим зазвонили оба телефона — сначала Ноннин, высветив имя Майи, а следом и аппарат Ростислава, на экране которого мигала фотография старшей дочери.

Они взяли телефоны одновременно и, не сговариваясь, разошлись по разным углам просторной кухни, чтобы не перебивать друг друга.

— Пап, что у вас стряслось?! — без всякого приветствия заговорила в трубке Арина; слышно было, как на заднем плане она гремит ключами, словно уже собиралась бежать к машине. — Мне сейчас Марат позвонил, у него голос такой, будто у вас потолок обвалился! У мамы с давлением плохо? Или тебе операцию платную назначили, а вы скрываете? Скажи честно, сколько нужно денег?

— Да постой ты, Арина, переведи дух, — Ростислав Павлович присел на табурет у буфета и невольно улыбнулся. — Никому операцию не назначали, и потолок на месте. Просто Марат заехал без предупреждения, увидел у меня на столе распечатки объявлений и решил, что мы уже чемоданы пакуем.

— Какие ещё распечатки? Марат сказал, вы Сосновку продаёте и перебираетесь в какую-то хибару у трамвайного кольца! — в голосе старшей дочери звучала неподдельная тревога. — Пап, ну с чего вдруг такая спешка? Если вам тяжело со двором, так мы же вам вчера снегоуборщик привезли! А весной Марат правильно говорит: наймём человека на участок, мы с ребятами всё оплатим. Ну куда вы на старости лет с насиженного места сорвётесь? А если вас риелторы обманут или дом попадётся с гнилыми полами?

Тем временем у окна Нонна слушала младшую дочь. Реакция Майи оказалась совсем иной.

— Мамуль, Марат сейчас в наш общий чат с Веней и Ариной такое сообщение накатал, будто вы билеты на зимовку в тундру купили, — быстро и деловито говорила Майя. — Арина там уже корвалол ищет, а я сижу, считаю и думаю: какие же вы у нас молодцы. Только скажи мне честно, мам... Это из-за того, что мы вчера про ноябрьские праздники так ответили? И что гараж вам своими коробками завалили? Вы на нас обиделись, да?

— Глупости не выдумывай, Маечка, — мягко ответила Нонна, глядя в темнеющее окно, где ветер качал голые ветви яблонь. — На что нам обижаться? Что у вас своя жизнь, работа и поездки? Так мы с отцом для того вас и растили, чтобы вы на месте не сидели. Просто дом этот строился на шестерых, а нас осталось двое. Нам в нём теперь как в пальто на три размера больше: и тяжело носить, и холодно.

— Мам, а где именно в Старом Заречье вы дома смотрели? — тут же спросила Майя. — У нашей аптечной сети прямо у трамвайного кольца филиал открыли, я там в сентябре две смены за сменщицу выходила! Там же место отличное: парк через дорогу, тротуары ровные, пекарня на углу. Хочешь, я во вторник в свой выходной с вами съезжу?

— Мы завтра с утра с папой сначала сами на разведку выберемся, — сказала Нонна. — Пока ещё и смотреть-то толком нечего, только картинки на бумаге.

Разговоры с дочерьми заняли добрых полчаса. Арину Ростиславу удалось успокоить только твёрдым обещанием, что никаких бумаг и задатков они без тщательной проверки подписывать не станут. А ещё через десять минут, когда чайник снова вскипел, Ростислав разыскал в записной книжке номер своего однокурсника Бородина и набрал его.

Бородин, выслушав приятеля, сразу перешёл на тон опытного старожила.

— Значит так, Ростислав, записывай, чтобы зря ноги не топтать, — гудел его голос из динамика. — Те два дома на Ореховой улице, что ты в интернете присмотрел, можешь сразу в печку выбросить. Их в позапрошлом году заезжая бригада на продажу лепила. Там раньше низина была и старый пожарный пруд, они его строительным мусором засыпали и плиту залили. У крайнего дома уже прошлой весной угол веранды треснул, а в подполье лягушек разводить можно.

Нонна, сидевшая напротив мужа, выразительно посмотрела на него, словно напоминая утренний разговор про гладкие картинки в объявлениях. Ростислав помрачнел и молча отодвинул две распечатки на край стола.

— А третий вариант, на Садовой? — спросил он. — Дом четырнадцать, кирпичный, с гаражом под одной крышей?

— А вот четырнадцатый — это через три двора от меня, — бодро отозвался Бородин. — Его шесть лет назад путейский механик для себя строил, мужик дотошный, каждую машину кирпича сам принимал. У них единственная дочка в Твери двойню родила, вот они с женой и решили поближе к внукам перебираться. Дом тёплый, сухой, восемьдесят два квадрата, и мастерская при нём что надо. Только учти: цену он держит крепко, за бесценок не отдаст, да и до весны они съезжать не готовы — ждут, пока в Твери их квартира освободится. Если хотите, приезжайте завтра часам к 11:00, я вас сам к нему свожу, всё внутри облазите.

В понедельник утром Ростислав и Нонна вышли из вагона шестого трамвая на конечном кольце в Старом Заречье.

День выдался пасмурным и ветреным, с низкими серыми тучами, но здесь, за городским парком, ветер не гулял так вольно, как на открытом косогоре в Сосновке. Нонна шла по широкому асфальтированному тротуару и внимательно смотрела по сторонам: каждые тридцать метров вдоль дороги стояли чугунные столбы с крупными плафонами уличных фонарей, за перекрёстком светилась вывеска аптеки, про которую говорила Майя, и маленького продуктового магазина с крытым крыльцом.

Ростислав по старой привычке считал шаги про себя. От трамвайной остановки до калитки четырнадцатого дома по Садовой улице получилось ровно двести восемьдесят его шагов — четыре минуты неспешным прогулочным ходом.

Бородин, плотный седоусый мужчина в стёганой безрукавке поверх свитера, уже поджидал их у ворот вместе с хозяином дома.

При близком осмотре дом номер четырнадцать оказался совсем не похож на глянцевую картинку из журнала, и именно это сразу расположило к нему обоих супругов. Было видно, что здесь живут не напоказ, а по-человечески: кирпичная кладка добротная, отмостка широкая, без единой трещины, но обои в прихожей местами выцвели от солнца, на крыльце в две невысокие ступеньки нужно было подновить краску на перилах, а посреди участка в четыре с половиной сотки вместо парадного газона росла обычная коротко стриженная трава, стояли две молодые груши да лежал под брезентом аккуратный штабель тротуарной плитки, которую хозяин не успел выложить до холодов.

Зато внутри всё было устроено так, словно проектировщик заранее заглянул в тетрадку Ростислава в клеточку. Никаких крутых лестниц и гулких пустых коридоров: просторная светлая кухня-гостиная с двумя широкими окнами на южную сторону, уютная спальня, небольшая угловая комната под кабинет или гостевую и тёплый переход прямо из прихожей в восемнадцатиметровый гараж-мастерскую.

Пока Ростислав вместе с Бородиным и хозяином лазил по складной лесенке на чердак проверять толщину утеплителя и с фонариком изучал разводку медных труб в котельной, Нонна достала из сумки рулетку и приложила стальную ленту к простенку между окнами в гостиной. Три метра восемьдесят сантиметров. Их большой дубовый стол из Сосновки вставал сюда вдоль окна как влитой, и вокруг него оставалось ещё достаточно места, чтобы свободно пройти к плите и раковине, не задевая углы.

Из мастерской Ростислав вышел через полчаса, заметно повеселевший, с пыльными коленями, но с блестящими за стёклами очков глазами.

— Трёхфазный ввод в щитке, Нонна, — негромко доложил он жене, пока хозяева открывали калитку. — И пол в гараже бетонный, шлифованный, прямо в уровень с дворовой площадкой. Никаких ступенек и досок: ворота поднял и выкатил технику на асфальт. Только полки над верстаком я бы по-своему переделал, эти низковато висят.

Однако через две недели, когда по совету Бородина в Сосновку приехал опытный оценщик из городского агентства, стало ясно, что лёгкой прогулки с обменом не выйдет.

Оценщик долго ходил по двадцати двум соткам, заглянул в приямок скважины, поднялся за бордовую портьеру на холодный второй этаж, посмотрел на заклинившие уличные ворота и на соседский особняк Скворцовых, где на заборе давно выгорал на солнце баннер «Продаётся».

— Дом у вас крепкий, Ростислав Павлович, строили на совесть, — прямо сказал он, присаживаясь за краешек дубового стола. — Но давайте смотреть правде в глаза. Сейчас середина ноября. Большие двухэтажные дома за городом в начале зимы уходят тяжело: люди умеют считать расходы на отопление и дорогу. Если мы выставим вашу усадьбу по той верхней цене, которую вы видели в объявлениях, вы прождёте покупателя до следующей осени, а ваш продавец в Заречье ждать дольше марта не станет. Чтобы продать Сосновку к февралю, цену нужно ставить реальную, с запасом под разумный торг.

— И что у нас тогда получится в сухом остатке? — спросила Нонна.

— Если продадим по этой цене и продавец на Садовой свою не поднимет, после оформления и переезда останется примерно сто пятьдесят — двести тысяч на обустройство. Это предварительный расчёт, точнее станет ясно после переговоров. Больших свободных денег здесь ждать не стоит.

Когда за оценщиком закрылась калитка, Ростислав с сомнением посмотрел на жену:

— Слышала? Почти на треть дешевле, чем Скворцовы за свой просят. Обидно ведь: двадцать две сотки, баня, четыре спальни наверху — и отдать по цене одноэтажного домика на четырёх сотках.

— Ростислав, а мы с тобой что, коммерсанты, чтобы выгоду высиживать? — спокойно спросила Нонна. — Скворцовы всё ждут свою цену, а сами на крыльцо выйти не могут, у них вся спина в мазях. Нам с тобой не лишние деньги в банке нужны, а дом, в котором мы этой весной жить сможем без долгов и без надрыва.

Ростислав помолчал, покрутил в пальцах карандаш, потом решительно кивнул:

— Ладно. Если без долгов обойдёмся — уже хорошо. Звоню детям: пусть в субботу приезжают разбирать свои запасы на втором этаже и в гараже. Пока дом для фотографий не приведём в порядок, объявление давать не будем.

В ночь на пятницу зима наконец вступила в свои права: повалил густой, тяжёлый ноябрьский снег. К субботнему утру он укрыл пожухлую траву, яблоневый сад и длинную дорожку от крыльца до улицы плотным белым слоем по щиколотку.

Первыми утром приехали Марат и Вениамин, а следом за ними подкатила машина Арины: она привезла Майю и своего 11-летнего сына. Марат вошёл во двор хмурый, сосредоточенный, явно приготовившись к трудному объяснению с отцом, но Ростислав не стал заводить разговоров на пороге. Он просто выкатил из гаража ярко-рыжий снегоуборщик, привычным движением проверил уровень масла и дёрнул шнур стартера.

Машина бодро зарокотала и пошла вдоль плитняковой дорожки, выбрасывая в сторону кустов смородины высокую белую дугу снега. За пятнадцать минут тридцать пять метров от крыльца до калитки стали чистыми.

— Ну что, пап, — не удержался Марат, подходя ближе, — а ты говорил, тяжело со двором! С такой техникой тут и делать нечего.

— А ты не стой руки в брюки, — спокойно отозвался Ростислав, глуша двигатель и указывая руковицей на уличные ворота. — Дорожку-то я прошёл, а под старыми яблонями и у теплицы шнеком не развернёшься, там корни и дуги лежат, надо лопатами откидывать. И главное: берите-ка с Веней лом и кувалду, надо выездные ворота разработать и кучу щебня перед ними раскидать, иначе ни один покупатель во двор не заедет. Да и с желоба над баней мокрый снег сбить нужно, пока кронштейны льдом не вывернуло.

Следующие полтора часа трое мужчин работали не разгибаясь.

Нижний стальной штырь ворот за год так намертво прикипел в забитой песком и льдом трубе, что Марату с Вениамином пришлось по очереди бить кувалдой через деревянную проставку, поливать железо горячей водой из чайника и налегать плечом на тяжёлую кованую створку. Потом они вчетвером со внуком перекидали совковыми лопатами слежавшуюся кучу мокрого дорожного щебня перед въездом, прочистили узкие тропинки к кессону и дровяному сараю и длинным шестом сбили тяжёлые снежные шапки с крыши бани.

К полудню тридцатишестилетний Марат стоял у наконец-то распахнутых ворот, тяжело дыша, расстегнув куртку и вытирая рукавом мокрый лоб. Руки у него с непривычки гудели от лома и лопаты. Он оглянулся на бесконечный белый участок, уходящий к оврагу, где снег лежал нетронутой целиной, потом посмотрел на отца, который прислонился спиной к гаражной стене, осторожно разминая поясницу.

— Да уж, — негромко выговорил Марат, втыкая лопату в сугроб. — Зарядка тут у вас, пап, неслабая. И это ещё за один снегопад.

А в доме тем временем Нонна вместе с Ариной и Майей отодвинули бордовую портьеру и поднялись на второй этаж.

В четырёх комнатах наверху стоял сухой, неподвижный холод нежилого помещения. Арина открыла платяной шкаф в своей бывшей девичьей спальне, сняла с плечиков старое драповое пальто, которое не надевала лет двенадцать, потом заглянула в коробки на антресолях, где лежали детские коньки с ржавыми лезвиями, школьные атласы и старые настольные игры.

— Мам, а вы сюда с сентября вообще не заходили? — тихо спросила она, трогая ладонью чуть тёплую секцию чугунной батареи под окном.

— Зачем же сюда ходить, Ариша, если тут никто не живёт? — просто ответила Нонна, складывая в стопку чистые пододеяльники из комода. — Только краны раз в две недели в ванной открываем, чтобы в сифонах оставалась вода.

Арина постояла у окна, глядя сверху на то, как во дворе её братья и отец возятся с тяжёлыми воротами, потом вышла в коридор, заглянула в пустую комнату Марата со сложенными шезлонгами и вдруг сказала совсем другим, непривычно тихим голосом:

— А я ведь, мам, почему в воскресенье так испугалась... Мне всё казалось, что пока у вас тут всё по-старому стоит, то и вы сами не стареете, и мы вроде как ещё дети. Приедешь раз в полгода — стол накрыт, яблони за окном, наверху моя комната ждёт... А того, что вы тут вдвоём всю зиму вокруг пустых стен караул несёте, я и не замечала. Прости меня, мамуль.

Нонна подошла к старшей дочери, погладила её по руке и улыбнулась:

— Да за что же прощать, глупая? Дом своё отслужил честно, всех вас вырастил. Теперь ему другие хозяева нужны — такие, у кого по этой лестнице снова дети бегать будут.

Перед обедом Марат зашёл в гараж за своей резиновой лодкой и оставшимся здесь ящиком с инструментами. Ростислав в это время протирал ветошью ковш снегоуборщика.

Марат поставил ящик у порога, подошёл к отцовскому верстаку и долго молча рассматривал приколотый кнопками к полке план дома на Садовой улице с карандашными пометками Ростислава.

— Я ведь на этой неделе звонил старосте вашему поселковому, пап, — негромко признался он, не оборачиваясь. — Спрашивал, нельзя ли кого из местных на зиму нанять двор чистить и за котлом присматривать. Он говорит: толковые мужики все до вечера в городе на сменах, а кто свободен — тем ты сам ключи от котельной не доверишь. Погорячился я тогда.

Ростислав отложил ветошь и встал рядом с сыном.

— Я знаю, Марат, что ты как лучше хотел.

Марат провёл пальцем по чертежу мастерской в Старом Заречье и чуть заметно улыбнулся:

— Смотри, пап: если ты в этом новом гараже верстак поставишь не к глухой стене, как тут нарисовано, а развернёшь торцом к окну и выведешь две двойные розетки на высоте метра от пола, тебе со станком гораздо сподручнее будет. Вы когда туда с хозяином договариваться поедете? Возьми меня с собой. Я своим двухметровым уровнем стены и балки перекрытия проверю, чтобы всё без обмана было.

— В четверг и поедем, — с явным облегчением кивнул Ростислав. — Уровень твой вон в углу стоит, я его даже из чехла не доставал.

Марат приехал с уровнем и рулеткой, проверил, ровно ли стоят дверные коробки, и внимательно осмотрел доступные углы и стыки. В котельной он заметил треснувший стеклопакет, и хозяин согласился уступить на замену. Хозяин заодно показал документы на дом и фотографии, сделанные во время строительства: у Ростислава накопилось немало вопросов, и теперь они задавали их вдвоём. В конце ноября стороны подписали предварительный договор, предусмотрев расчёт и передачу дома в начале марта.

Но продать большую усадьбу в Сосновке оказалось делом небыстрым. Весь декабрь стояли морозы, звонков по объявлению было мало. Первые покупатели, приехавшие перед самыми праздниками, долго ходили по участку, но в итоге заявили, что им нужен участок у самой воды и гараж на три машины. Вторые пытались сбить цену почти на четверть, упирая на то, что в доме деревянные перекрытия и старый газовый котёл. После их отъезда Ростислав весь вечер ходил мрачнее тучи и даже порывался снять объявление до весны.

Новый год, с тридцать первого декабря по второе января, встретили в Сосновке всей большой семьёй, как и обещали. Поскольку все понимали, что это может быть последняя зима в старом доме, праздник получился особенно тёплым и дружным: топили баню, катали внуков на санках с дальнего склона у оврага, а второго числа перед отъездом дети наконец разобрали гараж до самого бетонного пола. Марат увёз в свой таунхаус садовые шезлонги и остатки досок, Арина забрала старую детскую мебель для дачи знакомых, а в гараже остались только верстак Ростислава, токарный станок да рыжий снегоуборщик.

А в середине января, в ясный морозный воскресный день, к воротам подъехал семиместный минивэн.

Из него вышли супруги лет сорока с небольшим, трое вихрастых мальчишек от 6 до 10 лет и бодрый дедушка в валенках и меховой шапке. Едва переступив порог дома, мальчишки с восторженным визгом помчались вверх по девятнадцати ступенькам делить четыре пустые спальни, а дедушка сразу пошёл с Ростиславом смотреть кессон, баню и старые яблони, со знанием дела расспрашивая, на какой глубине стоит насос и какой сорт антоновки привит у крыльца.

Когда сверху, из-за отодвинутой бархатной портьеры, донёсся весёлый топот детских ног и спор о том, чья кровать встанет у окна с видом на сад, Нонна с Ростиславом переглянулись без единого слова. В этот вечер они немного уступили новым хозяевам в цене, оставив им в подарок четырёхметровую алюминиевую лестницу, плодосъёмники и трёхсотлитровый морозильный ларь в кладовой, который для семьи из шести человек пришёлся как нельзя кстати.

Сделку и переезд завершили в начале марта, а к середине марта на Садовой улице в Старом Заречье жизнь уже шла своим чередом.

В субботу мартовское солнце заливало светом всю просторную кухню-гостиную одноэтажного дома. Большой дубовый стол из Сосновки стоял у южного окна, застеленный свежей льняной дорожкой; никаких пластиковых ящиков на дальнем его краю больше не громоздилось, только в плетёной сухарнице лежали тёплые булки из угловой пекарни.

За дверью в прихожей слышался ровный стук молотка и оживлённые голоса. Ростислав Павлович вместе с внуком, который теперь по субботам после занятий по робототехнике сам приезжал к деду на шестом трамвае за пятнадцать минут, доделывали в тёплой мастерской широкую полку для чертежей и инструмента. Верстак Ростислав развернул торцом к окну, как советовал Марат. В углу у широких подъёмных ворот блестел чисто вытертым рыжим ковшом самоходный снегоуборщик: утром после ночной мартовской метели Ростислав за десять минут расчистил им собственный мощёный дворик, выезд на улицу и заодно сто метров тротуара до самой калитки Бородина.

Ближе к вечеру звякнула входная щеколда, и на пороге появилась Майя с пакетом яблок и пачкой чая.

— А я со смены шла, смотрю — у вас в мастерской свет горит, дай, думаю, загляну на полчаса, — сказала она, разуваясь на тёплом коврике в прихожей, где не было ни одной ступеньки и ни единого сквозняка. — Мам, а ты чего такая нарядная?

Нонна стояла перед большим зеркалом в светлой блузке и застёгивала пальто.

— Так сегодня же суббота, Маечка, — ответила Нонна, поправляя шарф. — У нас с девочками из библиографического отдела в 17:00 лекция в музее истории города, а потом посидим в кофейне на набережной.

Из мастерской вышли Ростислав и внук, деловито вытирая руки чистой сухой ветошью.

— Когда тебя ждать обратно? — спросил Ростислав, подходя к жене и расправляя ей воротник пальто.

— В 19:30 буду на кольце, — сказала Нонна, беря с тумбочки сумочку. — Не вздумай к остановке бегать, тут фонари на каждом шагу, светло как днём.

— Мало ли что светло, — с достоинством возразил Ростислав. — Порядок есть порядок. Мы сейчас с внуком и Майей чайник согреем, полку на кронштейны повесим, а к 19:30 я к трамваю выйду, прогуляюсь. Тут ведь всего двести восемьдесят шагов.

Он открыл перед ней входную дверь, проводил до невысокого крыльца в две ступеньки и на прощание легко поцеловал её. Нонна вышла за калитку на расчищенный тротуар, оглянулась на низкий кирпичный дом, в котором за каждым окном горел живой тёплый свет, и неспешным шагом направилась в сторону парка, откуда уже доносился негромкий звонок подходящего к кольцу трамвая.

Серии рассказов:

Тихий зять — Семейные истории Антона, Марины и их неугомонной родни.

Собачья дипломатия — Истории о людях и собаках, которые помогают им находить общий язык.

Семейка — Будни Андрея, Елены, их дочери Ани и Валентины Петровны.

Этот рассказ — художественное произведение. Даже если в его основе лежит жизненная ситуация, персонажи, имена, диалоги и детали творчески переработаны и не описывают конкретных людей. Все изображения сгенерированы с помощью ИИ.