Первая зарплата

Самым тяжёлым в парковом прокате был четырёхместный веломобиль «Гранд-Круиз» — тяжёлая рама из сварных труб, два кожаных дивана, полосатый тент от солнца и цепь, которая начинала жалобно стрекотать на каждом подъёме. Василий, хозяин двух прокатных павильонов в городском парке, называл эту машину «колесницей семейного раздора». За две недели работы 17-летний Мирон убедился: ни одна семья ещё не возвращала «Гранд-Круиз» в павильон без оживлённого спора о том, кто именно халтурил и не крутил педали на затяжной горке у лодочной станции.

— Толкай за заднюю дугу, я руль держу! — скомандовал Василий, упираясь кроссовками в рифлёный металлический пандус.

Мирон навалился ладонями на тёплую от вечернего солнца трубу. Передние колёса перевалили через порожек ангара, веломобиль прокатился вдоль стеллажей со шлемами и послушно встал в конец ряда, прижавшись резиновым бампером к детским трёхколёсным самокатам.

Десятая смена Мирона закончилась.

Он стянул рабочие перчатки с прорезиненными точками на ладонях, бросил их на верстак рядом с насосом и вытер лоб рукавом зелёной футболки с логотипом проката. Ладони с непривычки покалывало: за день пришлось подгонять высоту сёдел на прогулочных велосипедах, подкачивать два десятка колёс и без конца отлеплять тугие липучки детских наколенников, которые родители торопливо сваливали на прилавок единым мокрым комом.

Василий опустился на перевёрнутый пластиковый ящик у входа, вытянул длинные ноги и достал телефон.

— Значит, так, — проговорил он, щёлкая пальцем по экрану. — Десять смен отработал. Ни одного самоката не утопили, кассу ни разу не перепутал, вчерашнюю даму с болонкой в корзинке выдержал достойно. Карта к номеру привязана?

— Привязана, — ответил Мирон, стараясь, чтобы голос звучал буднично и солидно, хотя сердце тут же прибавило ходу.

Василий провёл по экрану и убрал телефон в карман шорт. Через три секунды в рюкзаке Мирона коротко звякнуло уведомление.

Мирон расстегнул молнию, достал свой смартфон и уставился на всплывшую строчку. Выше старых оповещений из школьного чата светилась надпись: «+18 000 ₽. Перевод от Василия В. Сообщение: За первую половину». Общий баланс карты составлял теперь восемнадцать тысяч триста сорок рублей.

Ровно половина того, ради чего он две недели подряд вставал по будильнику во время летних каникул.

Мечта жила в закладках браузера с середины апреля и называлась изогнутым тридцатичетырёхдюймовым монитором. Когда Мирон весной впервые завёл о нём разговор дома, папа — инженер, человек основательный и уважающий хорошую технику — пришёл к нему в комнату, заглянул через плечо в старый двадцатидвухдюймовый экран и задумчиво потер подбородок.

— Экран у тебя рабочий, битых пикселей нет, таблицы и учебники видно отлично, — рассудил тогда папа. — А панорамный обзор на полстола — это уже удовольствие сверх программы. Хочешь такую штуку — давай сам. У моего напарника сын держит прокат в парке, ему на лето нужен толковый помощник. График человеческий, платят честно.

В апреле это предложение показалось Мирону почти приключением: подумаешь, выдавать велосипеды в парке под липами! О том, что чужие дети способны за полчаса намотать на заднюю втулку ремешок от панамки, а взрослые солидные мужчины могут пятнадцать минут требовать скидку из-за царапины на звонке, он тогда ещё не подозревал.

— В понедельник утром, не проспи, — напомнил Василий, поднимаясь с ящика и берясь за навесной замок. — На выходных без тебя справлюсь, со сменщиком выйду. Отдыхай, миллионер.

У чугунных ворот парка Мирона уже ждал Захар. Он сидел на спинке лавочки, положив ступни на доску скейтборда, и катал её вперёд-назад по тротуарной плитке. В июне Захар на работу не устраивался: с первых чисел июля родители увозили его на три недели к бабушке под Рязань, поэтому первый месяц лета он решил посвятить отработке трюков у фонтана и моральной поддержке работающего друга.

— Ну как, упали денежки? — Захар спрыгнул с лавки, поддел скейт носком кеда и ловко поймал доску в руку.

— Упали, — Мирон развернул к нему экран.

— Красота! — уважительно протянул Захар. — Тогда по утверждённому плану: сначала на фудкорт за двойными бургерами, потом на третий этаж — поздороваться с твоим монитором. Ты же ещё две недели назад обещал, что с первой получки берём большой сет с картофельными вафлями!

— Пошли, — легко согласился Мирон.

Торговый центр стоял сразу через дорогу от парка. Пока они поднимались по эскалатору к фудкорту, Мирон чувствовал себя человеком, которому наконец выдали пропуск во взрослую жизнь. В мае, когда папа по субботам переводил ему полторы тысячи рублей на кино и карманные расходы, эти деньги казались невесомыми, вроде призовых очков в компьютерной игре. Приложил телефон к терминалу — пикнуло, забрал поднос, съел и забыл. А теперь в кармане лежали его собственные восемнадцать тысяч, и тратить их никто не запрещал.

У прилавка бургерной сияло яркое меню на подвесных экранах. Захар без раздумий ткнул пальцем вверх:

— Мне гранд-комбо с двойной говядиной, сырной подливкой, вафлями и большой стакан ягодного лимонада.

Кассир в чёрной бейсболке быстро застучал по сенсорному экрану:

— Восемьсот девяносто рублей. Сразу оплатите или вместе?

— Раздельно, — сказал Захар, прикладывая свою карту, на которую мама утром скинула ему тысячу на выходные, и повернулся к другу: — Давай, твоя очередь.

Мирон шагнул к кассе, поднял глаза на светящуюся строчку «Гранд-комбо — 890 ₽» — и вдруг осёкся.

В голове у него совершенно самостоятельно, без всякой команды, щёлкнул какой-то незнакомый переключатель.

Восемьсот девяносто рублей.

За семичасовую смену в прокате Василий платил тысячу восемьсот. Значит, восемьсот девяносто рублей — это без малого полдня работы. Почти половина смены под павильонным навесом. За это время можно трижды закатить в горку тот самый неповоротливый «Гранд-Круиз», дважды оттереть мокрой тряпкой засохшую грязь с крыльев подростковых велосипедов, выслушать возмущённую бабушку, чей внук сам въехал в клумбу с бархатцами, и вручную накачать шестнадцать спущенных колёс.

И всё это он сейчас должен прожевать за семь минут под музыку из потолочных динамиков?!

— Молодой человек, что для вас? — поторопил кассир.

Мирон перевёл взгляд в нижний край экрана, где скромным шрифтом значились позиции без значка «хит сезона».

— Мне обычный чизбургер, — отчётливо произнёс Мирон. — Один. Без картошки.

— Напиток какой?

— Никакого, спасибо. У меня вода с собой.

Кассир пожал плечами:

— Сто девяносто рублей.

Мирон приложил телефон, забрал чек и отошёл к зоне выдачи. Захар смотрел на него с таким лицом, будто Мирон только что попросил завернуть ему вместо котлеты лист подорожника.

— Ты чего? — спросил Захар. — Какой ещё маленький чизбургер за сто девяносто? Ты же целый день в парке бегал, говорил — слона съешь!

— Да понимаешь, — Мирон достал из бокового кармана рюкзака пластиковую бутылку с обычной водой, которую набрал ещё дома из фильтра, и сделал независимый глоток, — я тут на днях читал разбор спортивного питания. Оказывается, если на ночь навернул двойную порцию быстрых углеводов с газировкой, организм вместо восстановления тратит ресурс на переваривание. А у меня нагрузка физическая, мне режим важен.

— Режим ему важен! — хмыкнул Захар, забирая свой увесистый поднос с горой румяных картофельных вафель и высоким стаканом, в котором плавали кубики льда и кружочки апельсина. — Три дня назад ты у меня дома смел полпачки овсяного печенья с варёной сгущёнкой и ни про какие углеводы не вспоминал!

— То три дня назад было, — невозмутимо ответил Мирон, усаживаясь за столик со своим сиротливым бумажным свертком. — Человек развивается, Захар. Надо следить за рационом.

Чизбургер оказался величиной с компьютерную мышь и закончился за четыре укуса. Когда Захар по-товарищески придвинул к нему коробочку с картофельными вафлями, Мирон не стал спорить со спортивной наукой и с удовольствием съел половину, мысленно отметив, что чужая картошка усваивается организмом куда легче и совершенно не уменьшает остаток на карте.

После фудкорта они поднялись в магазин электроники. Изогнутый монитор стоял на крайнем стенде: по длинному матовому экрану бесшумно неслась спортивная машина, разбрызгивая из-под шин капли дождя. Ценник в пластиковой рамке по-прежнему показывал тридцать пять тысяч девятьсот девяносто рублей.

— Хорош, — одобрил Захар, заходя сбоку. — Слушай, а вон на нижней полке как раз те настольные кронштейны на газлифте лежат, про которые ты мне в мае уши прожужжал. Помнишь, ты говорил, что штатную подставку сразу в коробке оставишь, чтобы место на столе не занимала? Три тысячи четыреста рублей всего. С третьей недели работы как раз возьмёшь!

Мирон опустил взгляд на коробку с кронштейном. В мае эта металлическая лапа с пружиной внутри казалась ему абсолютно необходимой деталью — ну кто же ставит такой монитор на скучную заводскую ножку?

Сейчас он посмотрел на цифры «3 400 ₽» и мгновенно перевёл их на понятный язык: почти две полные смены. Причём одна из них наверняка выпадет на воскресенье, когда в парк приезжают семьи с двойными колясками, а очередь за детскими веломобилями выстраивается до самой липовой аллеи. Два дня таскать железо ради того, чтобы экран висел над столом на четыре сантиметра левее или правее?

Мирон протянул руку и осторожно потрогал штатную подставку монитора на витрине. Подставка была литая, увесистая и стояла на прилавке намертво.

— Знаешь, я тут присмотрелся к заводской опоре, — серьёзно сказал он Захару. — Инженеры ведь не зря центр тяжести рассчитывали. А эти струбцины только столешницу продавливают. Лишняя деталь, если честно.

Захар покосился на него с тихим подозрением, но ничего не сказал.

От торгового центра до дома было четыре остановки на маршрутке. Обычно Мирон садился в первый же микроавтобус, не глядя списывал шестьдесят пять рублей за проезд и ехал до своего двора. Но сегодня вечер был тёплый, ноги после короткого отдыха гудели уже не так сильно, а шестьдесят пять рублей вполне годились на то, чтобы спокойно пролежать на счёте. Попрощавшись с Захаром у перекрёстка, Мирон бодро зашагал пешком по бульвару.

Дома его встретили как положено. На кухонном столе стояла тарелка с запечёнными куриными голенями и молодой картошкой в укропе, папа нарезал крупные помидоры, а мама выставляла из картонной коробки заварные эклеры из кондитерской у метро.

— Ну, здравствуй, трудовой элемент! — папа отложил нож и крепко пожал сыну руку. — Показывай, не томи. Честно рассчитали?

Мирон с удовольствием положил телефон на середину стола, рядом с солонкой. Мама наклонилась над экраном, поправила прядь волос и улыбнулась:

— Восемнадцать тысяч! Посмотри, какая внушительная сумма. Поздравляю, сынок, первая настоящая зарплата.

Она поцеловала его, придвинула поближе салатницу и наложила в его тарелку самую поджаристую картошку. За ужином Мирон в лицах рассказывал про главу семейства в соломенной шляпе, который сегодня пытался доказать Василию, будто педали на его велосипеде крутятся в обратную сторону, и про мальчика, решившего проверить, проедет ли самокат по свежевыкрашенному поребрику. Родители смеялись, папа со знанием дела расспрашивал про устройство цепного привода на четырёхместных машинах, и впервые за долгое время Мирон чувствовал, что говорит с отцом о технике на равных.

Перемена обнаружилась только после чая с эклерами, когда Мирон вышел в прихожую.

Весной его кроссовки после улицы обычно летели под вешалку сами собой, а если на них налипала песочная крошка с площадки, она спокойно осыпалась на коврик до субботней уборки. Сейчас Мирон посмотрел на свои белые кеды, в которых отходил все десять смен, заметил тёмную полосу от велосипедной покрышки на левом мыске, молча взял в ванной влажную губку с мылом и за две минуты оттёр резину до первоначальной белизны. Ведь если эти кеды развалятся до конца лета, новые придётся либо просить у родителей — что при наличии собственных восемнадцати тысяч уже как-то несолидно, — либо покупать на свои. А сколько смен в прокате стоят хорошие кеды, Мирон даже прикидывать не хотел.

Папа, проходивший мимо ванной с пустой чашкой, остановился в дверях, посмотрел на аккуратно выстроенную на полке обувь и негромко заметил в сторону кухни:

— Ты видела? Наш сын сам помыл кроссовки в пятницу вечером. Кажется, Василию надо выписать премию за педагогический талант.

— Это не педагогика, пап, это бережное отношение к экипировке, — с достоинством отозвался Мирон, уходя к себе в комнату.

Он опустился в компьютерное кресло, вытянул гудящие ноги под столом и с наслаждением открыл банковское приложение. Восемнадцать тысяч сто пятьдесят рублей. Потрачено за вечер — всего сто девяносто. Если дальше держаться такой же разумной стратегии, то ровно через две недели, в пятницу вечером, заветная коробка с изогнутым экраном переедет на этот самый стол.

Экран смартфона в его руке коротко мигнул: в общем чате, где кроме него и Захара сидели одноклассники Платон и Елисей, появилось новое сообщение.

Мирон открыл переписку и почувствовал, как внутри всё разом похолодело.

Ещё двадцать восьмого мая, в последний учебный день, когда до работы в парке оставалось полторы недели, а деньги в кармане водились исключительно родительские, они вчетвером договорились в воскресенье после первой получки пойти в новый крытый картинг-центр на окраине города. Тогда сам Мирон больше всех убеждал парней не мелочиться на один короткий заезд, а брать сразу двойной тариф с распечаткой результатов и пиццей после финиша. Он даже собственными руками написал в том майском чате: «С первой зарплаты идём на двойной заезд, я первый в списке!»

И вот теперь под закреплённым майским сообщением светилась свежая строчка от Захара со ссылкой на оплату:

«Парни, бронь на послезавтра открылась! Двойной заезд с пиццей — по 2600 с человека. Скидывайте мне на карту до завтрашнего обеда, выкуплю четыре места. Мирон, ты у нас теперь главный богач — подавай пример!»

Мирон неподвижно смотрел на цифру 2600. В тишине комнаты ему отчётливо послышалось, как тяжёлый четырёхместный «Гранд-Круиз» со скрипом катится вверх по железному пандусу — один раз целиком и ещё до середины.

Экран телефона мигнул ещё раз. Ниже сообщения Захара всплыл скриншот банковского чека от Елисея и бодрая приписка: «Перевёл 2600! Чур, девятый карт мой, я на нём весной лучший круг поставил».

Через полминуты отозвался Платон: «Мне мама утром на карту закинет, до 11:00 переведу. Мирон, готовься глотать пыль на поворотах!»

Мирон положил телефон на стол экраном вверх и откинулся на спинку кресла.

Считать тут было особенно нечего. Сейчас на карте лежало восемнадцать тысяч сто пятьдесят рублей. Впереди оставалось ещё две рабочие недели — десять будних смен по семь часов, с перерывом на обед в тени за павильоном. За них Василий заплатит ещё восемнадцать тысяч. В сумме выйдет тридцать шесть тысяч сто пятьдесят рублей, а монитор в магазине стоил тридцать пять тысяч девятьсот девяносто.

Запас составлял ровно сто шестьдесят рублей. Даже на самый маленький чизбургер не хватит.

Если он завтра переведёт Захару две тысячи шестьсот за картинг, то через две недели, в пятницу вечером, заветная коробка с изогнутым экраном никуда из магазина не поедет. Чтобы закрыть нехватку своими силами, покупку придётся отложить ещё на несколько дней и узнавать у Василия, найдутся ли в прокате дополнительные смены.

Больше всего Мирона озадачивал тот человек, который в конце мая собственными руками написал в общем чате закреплённое сообщение: «Берём двойной заезд с распечаткой результатов и пиццу после финиша, чего там по десять минут кататься, как малышня!»

Мирон перечитал эту строчку дважды. Три недели назад, в последний учебный день, две тысячи шестьсот рублей казались ему вполне посильной платой за хороший выходной. Тогда Елисей осторожно предлагал взять утренний одиночный заезд за тысячу сто без всяких посиделок в кафе, но Мирон сам же первый поднял его на смех: мол, десять минут — это только шлем застегнуть и резину прогреть, раз уж выбираемся всей четвёркой перед отъездом Захара к бабушке, надо гулять с размахом.

Как легко, оказывается, гулять с размахом, когда деньги на твоей карте появляются сами собой по субботам после короткого уведомления от папы.

Телефон снова пикнул — Захар прислал вопросительный знак. Мирон вздохнул, быстро набрал: «Парни, я завтра к 11:00 подойду на площадку у школы, там всё решим» — и перевернул смартфон экраном вниз.

В субботу будильник звонить не должен был, но Мирон открыл глаза сам собой в привычное время: за две недели организм привык подниматься по расписанию. На ладонях ещё чувствовалась сухая шершавость от резиновых ручек велосипедов и шланга ножного насоса.

На кухне вовсю шкварчала сковородка. Мама переворачивала лопаткой румяные сырники, а папа сидел у окна в домашней клетчатой рубашке, пил кофе из большой белой кружки и просматривал на планшете рабочие схемы.

— О, а мы думали, ты сегодня до полудня не встанешь! — улыбнулась мама. — Садись, сейчас с пылу с жару наложу. Достань из холодильника сметану и малину на средней полке.

Мирон открыл дверцу холодильника, взял банку сметаны и прозрачный пластиковый лоточек с крупными ягодами. На крышке белела наклейка из соседнего супермаркета. Взгляд Мирона машинально зацепился за цифры, и брови сами поползли вверх.

— Мам, — проговорил он, ставя лоточек на стол, — ты видела, сколько эта коробочка стоит? Четыреста восемьдесят рублей за горстку ягод! У бабушки в августе эта малина вдоль забора даром растёт.

Мама обернулась от плиты с лопаткой в руке и с интересом посмотрела на сына:

— Мирон, ты теперь в холодильнике ревизию будешь проводить? Ешь спокойно, это не из твоего мониторного фонда.

Папа поверх очков покосился на лоточек и усмехнулся:

— Не мешай человеку. В нём проснулся главный экономист. Я на втором курсе института, когда первую расчётку за обмер заводских цехов получил, две недели в студенческой столовой переводил стоимость гуляша на килограмм живого веса. Потом отпустило.

— Ничего я не перевожу, — пробормотал Мирон, садясь за стол и двигая к себе тарелку с сырниками. — Просто наценка в магазине неадекватная.

— До бабушкиного урожая ещё полтора месяца, — резонно заметила мама, наливая ему чай. — Кстати, какие планы на выходные? Вы же вроде завтра с ребятами на картинг собирались?

Мирон принялся тщательно размешивать сахар в чашке. Серебряная ложечка позвякивала о фарфоровый край.

— Собирались, — неопределённо ответил он.

— Ты же нам весь май рассказывал, какая там двухъярусная эстакада и электронное табло до тысячных долей секунды, — сказал папа, откладывая планшет. — Или у вас там что-то поменялось? Слушай, если ты все заработанные в копилку под расчёт отложил и на выходные с пацанами сходить не остаётся — ты скажи. Мы же тебя на летнюю самоокупаемость не переводили.

Уши у Мирона слегка потеплели. В папиных словах не было никакого подвоха: папа действительно готов был прямо сейчас достать телефон и перевести ему деньги на воскресный поход с друзьями, как делал весь учебный год.

Но именно этого Мирон позволить себе никак не мог. Две недели назад, когда он только примерял зелёную рабочую футболку с логотипом проката, он сам гордо объявил родителям за ужином, что в июне карманных денег ему переводить не надо — мол, человек на зарплате вполне способен сам оплатить свои развлечения. А вчера вечером он с таким торжественным видом демонстрировал на этом самом столе восемнадцать тысяч рублей, что просить сегодня утром две шестьсот на покатушки было просто немыслимо.

— Да всё у меня остаётся, пап, — быстро сказал Мирон. — Просто я тут прикинул... У них на этом картинге тарифы вообще с потолка взяты. Две тысячи шестьсот за двадцать минут езды и пиццу! У нас у Василия в парке за шестьсот рублей семья целый час на четырёхместном веломобиле катается, да ещё и свежим воздухом дышит. А тут под крышей круги нарезать. Да и насмотрелся я за две недели на эти рули и колёса, если честно.

Мама и папа быстро переглянулись. В их взгляде не было ни упрёка, ни насмешки — скорее тихое понимание, от которого Мирону почему-то стало ещё более неловко.

— Ну, смотри сам, — спокойно сказал папа, возвращаясь к своему кофе. — Рули действительно штука утомительная, когда их каждый день по ряду выставляешь.

До 11:00 Мирон слонялся по квартире, переставлял книги на полке и пытался подобрать такие слова для друзей, чтобы не пришлось признаваться, как жалко ему распечатывать отложенную на монитор сумму. Сказать прямо: «Парни, мне свои заработанные тратить труднее, чем раньше родительские» — почему-то казалось ужасно несолидным. Гораздо проще было выставить дело так, будто ему самому расхотелось садиться за руль.

К школьной спортплощадке он подошёл чуть позже обещанного. Утро выдалось солнечным; по резиновому покрытию баскетбольной коробки бодро стучал оранжевый мяч — Платон в чёрной майке отрабатывал броски из-за трёхочковой дуги. Елисей сидел на деревянной скамейке под раскидистым клёном и затягивал шнурки на кедах, а Захар стоял рядом, придерживая ногой свой скейтборд и глядя в экран телефона.

— О, вот и четвёртый пилот! — крикнул Платон, поймав мяч после отскока от кольца. — Давай быстрее, Мирон! Я утром свою долю перевёл, только тебя ждём!

— А мне мама сегодня на картинг перевела, — сказал Захар, поднимая взгляд от экрана. — Так что у меня всё готово. На заезд в 12:00 завтра как раз четыре свободных места осталось, сейчас возьмём.

Мирон подошёл к скамейке, сунув руки в карманы шорт. Речь, которую он репетировал по дороге вдоль бульвара, в голове звучала гладко и естественно, но под прямыми взглядами друзей вдруг начала рассыпаться.

— Слушайте, парни, — начал он с преувеличенно беззаботной улыбкой, — я тут подумал... Вы завтра берите заезд втроём. А я с вами просто за компанию съезжу! Постою на верхнем балконе над трассой, поснимаю вам на видео, как вы в шпильки входите, время по секторам засеку. А потом внизу вместе посидим.

Платон замер с мячом под мышкой. Елисей перестал завязывать шнурок и поднял голову:

— В смысле — на балконе постоишь? Ты что, руку в прокате потянул?

— Да нет, с руками всё нормально, — Мирон повёл плечом, стараясь выглядеть человеком, утомлённым суровыми трудовыми буднями. — Просто я две недели по семь часов каждый день эти веломобили и велосипеды туда-сюда катал, колёса качал, шлемы по полкам раскладывал, замки застёгивал. Мне сейчас любой транспорт с рулём и колёсами уже поперёк горла. Хочется в воскресенье просто отдохнуть и никуда не рулить.

Повисла короткая пауза. С соседнего футбольного поля доносился звонкий стук мяча о металлическую штангу ворот.

— Подожди, Мирон, — негромко и очень серьёзно заговорил Елисей, выпрямляясь на скамейке. — Как это — никуда не рулить? Ты же мне в четверг вечером голосовое присылал, как правильно тормозить перед мостом, чтобы карт в занос не ушёл! И потом... ты же сам в конце мая нас всех убеждал, что ехать надо обязательно вчетвером и брать именно двойной тариф с пиццей и распечаткой результатов!

— Ну мало ли что я в мае говорил, — попытался отшутиться Мирон, чувствуя, как предательски краснеют скулы. — В мае я ещё в прокате не работал и не знал, как за смену ноги гудят. Да и какая вам разница — четыре машины на трассе будет или три? Я же не отказываюсь ехать, я с вами рядом буду!

— Разница простая, — ответил Елисей без всякой злости, но так веско, что Мирону захотелось отойти в тень клёна. — Я тогда в мае предлагал пойти на утренний заезд за тысячу сто, чтобы всем спокойно хватило. Ты сам сказал: «Не мелочись, один раз перед отъездом Захара собираемся». И я две недели после курсов английского через весь район пешком ходил и перекусы по дороге не брал, чтобы с карманных отложить ровно две шестьсот. Потому что мы договорились.

Мирон растерялся. Про то, что Елисей две недели экономил на проезде и перекусах ради утверждённого всеми плана, он совершенно не подумал. В его представлении друзья просто брали деньги у родителей и легко переводили их друг другу, а трудился и рассчитывал копейки тут только он один.

— Ладно вам, не заводитесь, — примирительно вмешался Платон, перекидывая мяч из руки в руку. — Если человеку правда рули надоели или деньги приберечь решил — силой же в карт не посадишь. Захар, оформляй тогда три места на 12:00, пока их не разобрали. Пошли, Елисей, пробьём пока по двадцать штрафных.

Елисей молча кивнул, поднялся со скамейки и ушёл с Платоном под баскетбольный щит.

Захар остался стоять у клёна. Несколько секунд он молча нажимал кнопки на экране смартфона, оплачивая три билета по две тысячи шестьсот рублей, затем убрал телефон в карман и посмотрел на Мирона.

— Значит, от колёс и рулей устал? — негромко спросил Захар. — А вчера в бургерной у тебя организм от быстрых углеводов устал. А через полчаса в магазине электроники заводская подставка от монитора вдруг оказалась верхом инженерной мысли.

От того, что друг раскусил все его уловки одним взглядом, Мирона вдруг разобрала обида. Вместо того чтобы просто кивнуть и признаться, он вскинул голову и заговорил горячо, вполголоса:

— Да, берегу я деньги! И что в этом такого? Если я сейчас две тысячи шестьсот за двадцать минут катания отдам, мне со второй зарплаты почти двух с половиной тысяч на монитор и не хватит! Придётся покупку ещё на несколько дней отложить и у Василия дополнительные смены просить!

— Да ничего в этом плохого нет! — так же тихо ответил Захар. — Твои деньги, ты их заработал и сам решаешь, на что тратить. Только почему ты вчера вечером прямо об этом не сказал? Написал бы в чат: «Парни, у меня до монитора расчёт рубль в рубль, давайте возьмём обычный заезд за тысячу сто или перенесём». Мы что, не люди, не поняли бы? Елисей бы первый выдохнул, что лишние полторы тысячи тратить не надо! Зачем было про углеводы и надоевшие рули выдумывать, будто мы эти деньги с тебя клещами тянем?

Вопрос был настолько справедливым, что крыть оказалось нечем. И именно поэтому Мирон выпалил первое, что пришло на ум в запале самозащиты:

— Да потому что тебе легко рассуждать! Тебе мама сегодня на картинг просто так перевела! Ты эти веломобили по железному пандусу не толкал, для тебя что тысяча, что две шестьсот — просто пальцем в экран ткнуть!

Едва договорив последнюю фразу, Мирон понял, что сморозил непростительную глупость.

Захар сразу переменился в лице. Привычная мягкая полуулыбка исчезла, он молча наступил кедом на хвост скейтборда, поймал доску в ладонь и посмотрел на Мирона непривычно отчуждённым взглядом.

— Понятно, — ровно сказал Захар. — Значит, когда мы вчера в торговом центре одну картошку на двоих ели — мои родительские деньги тебя вполне устраивали. А сегодня выяснилось, что ты у нас один человек труда, а мы все бездельники, которые только пальцем в экран тычут. Копи на здоровье, Мирон.

Он развернулся и зашагал через площадку к баскетбольному кольцу, где Платон с Елисеем перебрасывались мячом.

Мирон постоял секунд десять у пустой скамейки, потом повернулся и медленно пошёл со школьного двора домой.

Дома было тихо: мама уехала к сестре на другой конец города выбирать шторы для дачи, а папа разбирал на балконе коробки с инструментами.

Мирон прошёл к себе в комнату, закрыл дверь и сел за компьютерный стол.

Формально никто у него ничего не отнял. Восемнадцать тысяч сто пятьдесят рублей лежали на карте в полной сохранности, и через десять рабочих смен заветный монитор будет у него в руках.

Мирон нажал кнопку включения системного блока, запустил свой любимый автосимулятор — тот самый, ради которого он всю весну мечтал о панорамном изогнутом экране, — выбрал гоночную трассу и поехал тренировочный круг.

Машина на старом двадцатидвухдюймовом мониторе послушно входила в повороты, визжали виртуальные шины, мелькали полосатые поребрики, но уже на третьем круге Мирон поймал себя на том, что смотрит сквозь экран. Гонять в одиночку против безмолвных компьютерных соперников в субботний полдень, пока твои друзья в ста метрах от дома бросают мяч в кольцо и обсуждают завтрашний заезд, оказалось удивительно тоскливым занятием.

Он закрыл игру и уставился в тёмный экран.

Хуже всего было то, что никто ведь и не требовал от него жертвовать монитором. Скажи он вчера честно в чате, что боится не уложиться в сумму к концу второй недели, — парни без звука поменяли бы тариф или вовсе придумали что-нибудь попроще. Вместо этого он сначала наплёл небылиц про уставшие от рулей руки, а потом взял и приложил Захара — того самого Захара, который вчера час ждал его у ворот парка после смены, искренне радовался его первой зарплате и без всяких подсчётов придвинул ему половину своих картофельных вафель.

В дверь комнаты негромко постучали, и на пороге появился папа с крестовой отвёрткой в руке.

— Мирон, оторвись на десять минут, — попросил он. — Помоги мне на балконе верхнюю секцию стеллажа придержать, пока я уголки прикручу, а то в две руки неудобно.

На солнечном балконе лежали отсортированные коробки с крепежом и аккуратно сложенные металлические полки. Мирон молча встал к торцу стойки, прижал прохладную стальную планку к стене и подавал отцу винты из пластиковой ванночки.

Папа закрутил третий винт, проверил уровень и внимательно посмотрел на сына.

— Ты чего с полудня как в воду опущенный? — спросил он, вытирая руки сухой тряпкой. — С ребятами на площадке не договорились?

Мирон повертел в пальцах запасную шайбу. Скрывать или придумывать очередную историю перед отцом совершенно не хотелось.

— Не еду я завтра с ними на картинг, пап, — прямо сказал он, глядя в окно на зелёные верхушки тополей. — И с Захаром мы, кажется, крепко поругались.

Он коротко рассказал, как пытался отвертеться от поездки, что услышал от Елисея и что сгоряча наговорил Захару у скамейки.

Папа выслушал спокойно, убрал отвёртку в ящик и присел на деревянный табурет у балконной двери.

— Да уж, — негромко проговорил он. — Насчёт монитора ты перед ребятами оправдываться и не обязан был: твоя зарплата, твоё решение. Но Захара ты зря так задел. Когда первые свои деньги в руках держишь, иногда начинает казаться, что один ты знаешь им настоящую цену, а остальные жизни не видели.

— Я и сам сразу понял, что глупость сморозил, — хмуро сказал Мирон. — Только теперь если я просто отсижусь дома или приду завтра как ни в чём не бывало, ещё хуже выйдет.

— Ну, тут уже сам решай, как поступить — и с поездкой, и с монитором, — ответил папа, поднимаясь с табурета. — А с другом в любом случае сначала поговорить по-человечески надо, пока вы оба в молчанку играть не начали.

Вернувшись к себе в комнату, Мирон сел на край кровати и взял телефон.

Теперь, когда первая обида схлынула, всё вставало на свои места. Почему он вообще решил, что двадцать смен — это какой-то неприкосновенный предел, после которого прокат закроется на замок? Захар в начале июля всё равно уезжает на три недели к бабушке под Рязань. Что мешает отработать в начале июля ещё две смены — четырнадцать часов в парке — и спокойно добрать недостающую сумму на монитор, не отказываясь от воскресенья, которое он сам же друзьям и предложил?

Правда, сначала надо было выяснить, нуждается ли в этих дополнительных сменах сам Василий.

Мирон открыл контакты и набрал номер начальника проката. В трубке зашумел парк, послышался детский смех и звяканье велосипедного звонка.

— Алло, Мирон! — бодро отозвался Василий. — Ты чего в свой выходной звонишь? Ключи от шкафчика в куртке увёз?

— Нет, ключи на гвоздике висят, — сказал Мирон. — Василий, слушай, у меня деловой вопрос. Когда мои двадцать смен закончатся, у тебя в начале июля ещё работа найдётся? Мне бы ещё две смены взять, если нужно.

— В начале июля? — Василий на секунду задумался, прикрывая микрофон от ветра. — Слушай, а ведь ты вовремя спросил. У меня сменщик как раз в начале июля просил два будних дня освободить — к сестре на свадьбу в Тверь едет. Я уже думал сам без выходных стоять. Если не выдохнешься к концу месяца и точно выйдешь за него на эти два дня — заметано. По деньгам как обычно: отработаешь обе смены — вечером три шестьсот переведу. Договорились?

— Договорились! — с огромным облегчением выдохнул Мирон. — Точно выйду, можешь рассчитывать.

Он положил трубку и тут же открыл браузер на странице картинг-центра.

Строчка «12:00, двойной заезд + пицца» всё ещё светилась в расписании на завтра: из восьми машин семь были заняты, а одно последнее место оставалось свободным. Мирон ввёл свои данные, выбрал полную программу за две тысячи шестьсот рублей и нажал «Оплатить».

Экран мигнул подтверждением. На карте осталось пятнадцать тысяч пятьсот пятьдесят рублей.

На душе сразу стало легче, но Мирон прекрасно понимал: купленный билет сам по себе ничего не исправит. Если он просто перешлёт скриншот чека в общий чат, это будет выглядеть так, будто он решил откупиться и сделать вид, что утреннего разговора под клёном не было.

Близился вечер. Он знал, что по субботам ближе к вечеру Захар почти всегда катается один на старой асфальтовой дорожке за лодочной станцией парка, где гладкий уклон и почти не бывает прохожих с колясками. По пути туда, на углу возле пекарни, стоял киоск с теми самыми картофельными вафлями, которые Захар вчера брал на фудкорте, и холодильник с ягодным лимонадом. Откладывать разговор до завтра Мирон не хотел.

Мирон сунул телефон в карман, вышел в прихожую и принялся быстро шнуровать свои отмытые вчера до белизны кеды.

Киоск на углу у пекарни ещё работал. Мирон взял большую порцию горячих картофельных вафель в крафтовой коробке, две бутылки холодного ягодного лимонада и расплатился телефоном. Четыреста пятьдесят рублей списались легко и совершенно беззвучно — внутренний калькулятор, который со вчерашнего вечера настойчиво переводил каждую мелочь в накачанные шины и килограммы прокатного железа, на этот раз промолчал.

В парке к вечеру спала дневная жара. Мимо главного павильона проката, где сегодня дежурил сменщик в точно такой же зелёной футболке, Мирон прошёл быстро, свернул за лодочную станцию и спустился по ступенькам к старой асфальтовой аллее вдоль берега пруда.

Сухой треск колёс и резкий щелчок деревянной деки о бордюр послышались ещё из-за кустов сирени.

Захар разгонялся от чугунной тумбы, подпрыгивал вместе с доской через невысокую ливнёвку, с грохотом приземлялся и катил обратно. Светлая футболка на спине взмокла, но он раз за разом заходил на тот же самый разбег с тем упрямым выражением лица, которое у него бывало только в двух случаях: когда не получался трюк и когда он злился.

Мирон остановился у края дорожки, поставил коробку и бутылки на деревянную скамейку, но не стал сразу двигать их вперёд, как мирное подношение.

Заметив его, Захар притормозил подошвой кеда, наступил на хвост скейта и поднял доску в руку. Подходить ближе он не спешил.

— Привет, — сказал Мирон, делая шаг навстречу.

— Ну привет, — сдержанно отозвался Захар, переводя дыхание. — Ты же вроде от колёс отдыхать собирался.

— Я извиниться пришёл, Захар, — без всяких предисловий сказал Мирон. — За то, что утром у школы наговорил. Про мамины деньги и про то, что ты просто пальцем в экран тычешь. Полную чушь ляпнул со злости.

Захар опустил скейт носом на асфальт и оперся на него обеими ладонями. Несколько секунд он молча рассматривал потёртую шкурку на доске.

— Понимаешь, мне вчера, когда эти восемнадцать тысяч пришли, как будто голову переклинило, — признался Мирон, глядя прямо на друга. — Затрясся над каждой сотней, чтобы ровно к концу двадцатой смены на монитор хватило. А сказать вам с пацанами прямо, что жалко из отложенных брать, постеснялся — вроде как вчера хвалился зарплатой, а сегодня заднюю даю. Вот и начал выдумывать про углеводы, про подставку, про усталость... А когда ты меня раскусил, вместо того чтобы нормально ответить, на тебя же и сорвался. Прости, пожалуйста. Правда стыдно вышло.

Лицо у Захара постепенно разгладилось, хотя в глазах ещё держалась настороженность.

— Да я вообще не из-за картинга завёлся, Мирон, — сказал он, качнув доску вперёд-назад. — Не хочешь тратить две шестьсот — да пожалуйста, никто бы слова не сказал. Ходили бы мы, что ли, вокруг твоего монитора и заставляли билет покупать? Просто обидно стало: вчера сидели вместе, радовались твоей получке, а сегодня ты на меня так посмотрел, будто я у тебя на шее сижу и чужими деньгами сорю.

— Больше не буду, — твёрдо пообещал Мирон. — Честно. Меня уже отпустило.

Захар коротко фыркнул, впервые за день чуть заметно улыбнувшись уголком рта, и кивнул на скамейку:

— А в коробке что, снова чизбургер для спортивного режима?

— Нет. Там картофельные вафли. Восстанавливаю вчерашний баланс, — Мирон шагнул к лавке, откинул картонную крышку и протянул другу запотевшую бутылку лимонада. — Будешь? Только не думай, что я это вместо извинений принёс. Просто они горячие ещё, остынут — станут резиновыми.

Захар сел на скамейку, прислонил скейт к чугунной ножке и с хрустом отвернул крышку бутылки:

— Ладно, давай сюда свои быстрые углеводы, спортсмен.

Они сидели рядом над водой, жевали хрустящие вафли и смотрели, как по пруду неспешно плывёт последний вечерний катамаран.

— Слушай, — сказал Захар, допивая лимонад, — ты если завтра всё-таки надумаешь с нами просто за компанию поехать, как утром говорил, — поехали. Мы с Платоном и Елисеем без всяких обид. Посидим потом вместе, пиццей поделимся.

Мирон достал телефон, открыл письмо с электронным билетом и повернул экран к Захару:

— Не придётся делиться. Там четвёртое место на 12:00 ещё висело свободным. Я взял полную программу.

Захар уставился на штрихкод брони и удивлённо поднял брови:

— Подожди. А как же монитор? Ты же говорил, тебе тогда двух с половиной тысяч не хватит!

— С Василием созвонился, — спокойно объяснил Мирон. — У него сменщик после моих двадцати смен как раз отпрашивается на два будних дня — к сестре на свадьбу в Тверь едет. Я за него выйду на две смены. Отработаю — получу ещё три шестьсот и спокойно возьму монитор, и даже запас останется.

— Толково, — уважительно оценил Захар и хлопнул Мирона ладонью по колену. — Только смотри, завтра на трассе никаких скидок на трудовую усталость не будет. Елисей уже грозился всех на первом же развороте обойти.

Воскресный полдень в картинг-центре встретил их гулом моторов, прохладой кондиционеров и яркими красно-белыми отбойниками, уходящими под двухъярусную эстакаду.

Когда Мирон вместе с Захаром вошёл в холл, где Елисей с Платоном уже застёгивали защитные жилеты у стойки экипировки, неловкость продержалась ровно пять секунд.

— Парни, я вчера утром ерунду наплёл про уставшие руки, — прямо сказал Мирон, здороваясь за руку с обоими. — Просто не рассчитал по деньгам до монитора, а признаться застеснялся. С Василием уже договорился на две дополнительные смены, билет на 12:00 взял. Так что едем вчетвером, как в мае забивались.

Елисей внимательно посмотрел на него, потом широко улыбнулся и протянул Мирону свободный подшлемник со стойки:

— Ну и отлично. А то мы с Платоном уже спорили, кто третье место займёт, раз тебя на трассе нет. Надевай давай, инструктаж через три минуты.

Два десятиминутных заезда пролетели так быстро, будто кто-то нажал на перемотку.

На первых кругах Мирон ещё осторожничал перед крутыми шпильками, но уже к середине первого заезда вошёл во вкус: руль приятно сопротивлялся в ладонях, под колёсами мелькала размеченная трасса, а впереди то и дело маячил шлем Платона с жёлтой полосой. На втором заезде, спускаясь с эстакады по широкой дуге, Мирон сумел чисто пройти Елисея по внутреннему радиусу, а на табло его лучший круг оказался всего на две десятые секунды медленнее, чем у Захара.

Потом они вчетвером сидели за длинным столом в кафе за стеклянной перегородкой над трассой, пили холодный чай из кувшина, разбирали распечатку с результатами заездов и спорили, кто именно зацепил пластиковый бортик на шестом повороте. Мирон тянулся за горячим куском пиццы с тянущимся сыром, слушал, как Платон в лицах изображает собственные виражи, и думал о том, что никакие сэкономленные две тысячи шестьсот рублей в одиночестве перед старым экраном не заменили бы этого шумного воскресного дня.

В понедельник утром он снова был в парке.

Следующие две недели — десять оставшихся смен его основного графика — пошли совсем в другом ритме. Работа легче не стала: четырёхместный «Гранд-Круиз» легче не стал, к полудню у павильона всё так же выстраивались очереди за детскими самокатами, а под вечер приходилось протирать рамы, смазывать цепи, подтягивать разболтавшиеся звонки и проверять давление в шинах.

Но та странная лихорадка, от которой в пятницу после первой получки каждый потраченный рубль казался личной потерей, исчезла без следа.

Мирон больше не пересчитывал каждые полчаса остаток в банковском приложении и не пытался питаться святым духом. Обед он теперь по утрам спокойно собирал себе дома сам: клал в контейнер макароны с курицей или гречку с котлетами, резал огурец, наливал в термос чай — не из скупости, а просто потому, что домашняя еда в перерыве на лавочке под липами шла куда лучше сухих булок всухомятку. Зато когда в среду выдался особенно жаркий день и после обеда в павильоне стало душно, он без всяких угрызений совести сходил к киоску у фонтана и купил две большие порции пломбира в вафельных рожках за триста рублей — себе и Василию.

В пятницу вечером, когда позади остались все двадцать первоначальных смен, Василий снова сел на перевёрнутый пластиковый ящик у входа и перевёл ему вторую выплату — восемнадцать тысяч рублей.

На карте Мирона стало тридцать две тысячи восемьсот рублей. До монитора не хватало чуть больше трёх тысяч.

Раньше от одной мысли, что заветная сумма почти в руках, но покупку надо отложить ещё на несколько дней, у Мирона наверняка испортилось бы настроение. Сейчас он спокойно посмотрел на экран телефона, убрал его в карман и напомнил Василию:

— Я тогда в начале недели, как договаривались, за сменщика выхожу. Утром буду.

— Жду, — кивнул Василий.

В субботу вся четвёрка снова собралась на школьной спортплощадке — попрощаться с Захаром перед тремя неделями в деревне. Они до сумерек играли в «двадцать одно» на одно кольцо, пили квас из двухлитровой бутылки на скамейке под клёном, а когда стали расходиться, Захар задержался рядом с Мироном у ворот двора.

— Ты как монитор заберёшь — фотку в чат сразу скинь, не тяни, — велел Захар, перехватывая скейт под мышку. — Приеду в конце июля — первым делом к тебе придём чемпионат по ралли устраивать.

— Обязательно, — пообещал Мирон и крепко пожал другу руку. — Хорошо тебе доехать. Бабушке привет передавай.

Две дополнительные смены за сменщика выдались плотными: погода стояла ясная, школьников и родителей с малышами в парке с самого утра было видимо-невидимо. Мирон выдавал инвентарь, записывал время в журнал, помогал малышам застёгивать шлемы, подкачивал спустившие колёса и вместе с Василием закатывал тяжёлые веломобили по железному пандусу.

Во второй день после смены, когда последние клиенты сдали двухместный тандем, а ключи от шкафчика легли на верстак, Василий достал смартфон:

— Ну что, Мирон, выручил по-крупному. Держи расчёт за две смены. Если в августе перед школой захочешь ещё недельку-другую подработать — только свистни, место за тобой.

Телефон в кармане коротко звякнул: «+3 600 ₽. Перевод от Василия В.».

Общий баланс на карте показывал тридцать шесть тысяч четыреста рублей.

Мирон не побежал в торговый центр в тот же миг, сломя голову и в пропотевшей рабочей футболке. Он спокойно дошёл до дома, принял душ, переоделся в чистую светлую рубашку и позвал отца, который на кухне читал вечерние новости:

— Пап, составишь компанию до магазина электроники? Коробка длинная, метр почти, в одного неудобно через бульвар нести, да и битые пиксели на стойке проверки в четыре глаза быстрее посмотрим.

Папа с готовностью отложил телефон и поднялся из-за стола:

— С удовольствием. Мы за техникой!

В магазине было прохладно и просторно. Тот самый изогнутый тридцатичетырёхдюймовый монитор всё так же стоял на крайнем стенде, а под ним на нижней полке поблескивали коробки с настольными кронштейнами за три тысячи четыреста рублей.

Консультант вывез со склада запечатанную картонную упаковку, поставил её на стол проверки, вместе с Мироном распаковал монитор, подключил кабель и запустил тестовую заливку экрана. Папа со знанием дела наклонился ближе, внимательно просмотрел углы и кивнул:

— Битых пикселей нет, подсветка ровная. Отличный экземпляр.

— А кронштейн на газлифте к нему смотреть будем? — поинтересовался консультант, кивая в сторону соседнего стеллажа.

Мирон бросил взгляд на массивную заводскую ножку, на которой монитор стоял уверенно и ровно, и улыбнулся:

— Нет, спасибо. Штатной подставки вполне хватит.

У кассы он сам приложил телефон к терминалу. Тридцать пять тысяч девятьсот девяносто рублей списались со счёта, оставив на балансе четыреста десять рублей. И в этот момент Мирон почувствовал не страх перед опустевшей картой, а спокойную, основательную радость: он всё-таки купил то, ради чего устроился на работу, на собственные деньги.

На обратном пути коробку несли вдвоём, взявшись за боковые прорези. Когда они поравнялись с кондитерской у метро — той самой, откуда мама две с половиной недели назад приносила эклеры в честь его первой зарплаты, — Мирон остановился и поставил свой край коробки на чистую скамейку у входа.

— Пап, посторожи на минуту, ладно?

Он зашёл внутрь, посмотрел на витрину и выбрал коробку свежих корзиночек с заварным кремом и ягодами за триста восемьдесят рублей — ровно три штуки, к вечернему чаю.

Дома монитор занял почётное место посреди стола. Старый двадцатидвухдюймовый экран папа с удовольствием забрал себе в рабочий уголок — выводить вторым окном чертежи, чтобы не щуриться в планшет.

Когда провода были аккуратно уложены за подставкой, Мирон включил компьютер, запустил автосимулятор и вывел на широкий панорамный экран знакомую гоночную трассу. Обзор был такой, что захватывало дух: боковые отбойники и трибуны теперь виднелись самым краем глаза, почти как в настоящем картинге.

Мирон достал телефон, сфотографировал светящийся стол, отправил снимок в общий чат с короткой подписью: «Установил. Захар, ждём тебя из деревни на заезд» — и пошёл на кухню, где мама уже разливала по чашкам горячий чай.

Серии рассказов:

Тихий зять — Семейные истории Антона, Марины и их неугомонной родни.

Собачья дипломатия — Истории о людях и собаках, которые помогают им находить общий язык.

Семейка — Будни Андрея, Елены, их дочери Ани и Валентины Петровны.

Этот рассказ — художественное произведение. Даже если в его основе лежит жизненная ситуация, персонажи, имена, диалоги и детали творчески переработаны и не описывают конкретных людей. Все изображения сгенерированы с помощью ИИ.